Здравствуйте!
Меня зовут Сергей Василевский, я – поэт, писатель, блогер, бывший ополченец  из Луганска. 
Мои работы: 
стихотворения https://stihi.ru/avtor/vasylevskyy, 
проза https://proza.ru/avtor/vasylevskyy 
«ВЗВОД» http://skald.su – воспоминания о войне 2014-2015 гг.
Веду блог https://www.youtube.com/channel/UCp0FvLMrpGGiMd4UaRpfjYw

Сейчас планирую завершить свой роман «ОХОТА НА ВЕДЬМУ», начатый ещё до войны. Для завершения работы (обустройства жизни и поддержания во время работы) мне нужно $25000.00 (двадцать пять тысяч долларов США).

Ниже приведены несколько первые главы романа. Если заинтересует и посчитаете нужным помочь в той или иной мере – буду благодарен, по желанию оказавших помощь – озвучу это публично.
Поддержать проект: http://skald.su/crowdfundingnext/
Возможно, у кого-то возникнет желание стать единственным спонсором/рекламодателем проекта. В данном случае предлагаю сделать отдельный сайт под этот роман, где будет указан спонсор/рекламодатель. Пример – сайт романа «ВЗВОД» http://skald.su.
Связь со мной: https://vk.com/sergeyvatnik https://ok.ru/profile/587475437345
https://www.facebook.com/openmemory
Благодарю за внимание – и приятного прочтения! 

Сергей ВАСИЛЕВСКИЙ

ОХОТА НА  ВЕДЬМУ

Всё, написанное в этой книге, является или шуткой, или метафорой, или выдумкой автора.
Никакие из описанных событий не происходили, любые совпадения чего бы то ни было с чем бы то ни было абсолютно  случайны. 
К любым аморальным, противоправным и незаконным действиям, упомянутым в этой книге, ни автор, ни любой известный ему человек никогда не имел, не имеет и (даст Бог) не будет иметь никакого отношения. 
Описания всех магических и прочих паранормальных процедур и ритуалов, а также их результатов, являются плодами вымысла, не проверенными в реальной жизни. Повторение каких-либо процедур или ритуалов в жизни может, как минимум, не привести ни к чему хорошему.
Любые описанные в данной книге методы действия любых должностных лиц и целых государственных структур являются не типичными случаями, а всего лишь единичными примерами, возникшими исключительно в фантазии автора и других людей и не дающими никакой почвы для обобщений. 
Автор особо подчеркивает, что точки зрения героев книги могут совершенно не совпадать с точкой зрения автора.
Автор заранее приносит извинения всем (кто только сможет обидеться) и за всё (на что только они смогут обидеться).

P. S. Автор никогда в жизни даже и не думал относиться к Женщине хотя бы с малейшей тенью неуважения.

P. P. S. Просто книга такая получилась.

P. P. P. S. Почему-то.
С. В.

СОДЕРЖАНИЕ

1. ГЛАВА 1. СЫН КУЗНЕЦА........................................................................................5
	ЭПИЛОГ 1............................................................................................................49
2. ГЛАВА 2. «ЧЁРНЫЙ КОКАИН»............................................................................56
	ЭПИЛОГ 2............................................................................................................76
3. ГЛАВА 3. АЛИНА.....................................................................................................83
	ЭПИЛОГ 3..........................................................................................................106
4. ГЛАВА 4. «ЛЕТУЧИЙ ГОЛЛАНДЕЦ»................................................................116
	ЭПИЛОГ 4..........................................................................................................184
5. ГЛАВА 5. ИГРА......................................................................................................185
	ЭПИЛОГ 5..........................................................................................................203

ГЛАВА 1. СЫН КУЗНЕЦА

Эта история началась приблизительно в пятнадцатом или шестнадцатом веке по современному летоисчислению. Точнее установить вряд ли уже удастся. Да и нужно ли?
В селе Васильевка, где всё произошло, люди тогда счет времени особо не вели – жили себе и жили. Даты своего рождения зачастую знали, но дневников не вели и точно вспомнить, когда произошло то или иное событие, порой было непросто. Поп и писарь, понятно, делали какие-то записи, но жители села пользовались более простыми временными вехами: «В тот год, когда был неурожай после засухи», «Когда Васька упал с телеги и разбился» и даже «когда Петрович жену с кумом застукал и сломал ему руку оглоблей». 
Село Васильевка находилось на северо-западе современной Днепропетровской области, на изгибе неширокой реки. Тот, кто ехал к селу, сначала должен был повернуть с дороги, идущей в сторону Киева, налево – возле древнего, облепленного мхом каменного креста. Затем путешественник проезжал небольшой лес, затем поднимался на невысокий, но затяжной подъем. 
С вершины холма открывался вид на Васильевку – поля пшеницы, за ними – аккуратные домики, среди которых гордо возвышалась церковь, построенная более ста лет назад (церковь была самой высокой на много верст вокруг и это обстоятельство очень любили подчеркивать жители села). Ближе к реке дымила кузница. Дальше была видна мельница, а слева, на отшибе, за огородами, немного не доходя до кладбища – приземистый домик, в котором с незапамятных времен жила старуха по прозвищу Пантылычиха. 
Пантылычиха была местной, как сказали бы в наше время, «народной целительницей», повитухой, гадалкой, а также «консультирующим психологом» и «абортмахершей» для девушек, на которых не обращали внимания милые девичьим сердечкам парни, или же наоборот – которым нужно было срочно избавиться от начинающих выпирать из-под подолов плодов внимания этих самых парней.
Одним из самых зажиточных и уважаемых людей в селе был кузнец. Старшего сына кузнеца звали, как и большинство лиц мужского пола в Васильевке, Василием, или Васей (так звала его мама и, вслед за ней – большинство девушек). Вася был почти обычным парнем – средний рост, приятное, но не выделяющееся какой-либо особой красотой лицо, крепкие мускулы, василькового цвета глаза, русые волосы. А «почти обычным» Вася был потому, что у него была одна не совсем обыкновенная для жителя Васильевки черта – мечтательность. 
Иногда в выходные или праздники, или во время отдыха от работы в кузнице или в поле, Вася отходил немного в сторону от остальных, садился на землю, опираясь спиной на дерево или плетень, и на некоторое время замирал. Он смотрел куда-то вдаль, на облака, на горизонт или на блестящую под солнцем воду реки. В эти моменты Васино лицо менялось так сильно, словно из тела Васи исчезал на время сын кузнеца и в нем поселялся кто-то другой, гораздо старше, гораздо опытнее и гораздо умнее, даже мудрее. 
В такт мыслям по лицу Васи пробегали то мечтательно-восхищенное, почти младенческое выражение человека, который чудом спасся от смерти и теперь никак не налюбуется этим миром, то горькая усмешка доживающего жизнь глубокого старика, то холодная сосредоточенная ярость воина, знающего, что сейчас он будет драться в последний раз в жизни. Иногда же сменяющие друг друга маски вдруг отступали вглубь и на мгновение или два на поверхность поднималась гримаса такой горечи, словно Васе приходилось вспоминать о бесконечных и бессмысленных страданиях, пережитых в прошлом или предвидеть эти страдания в будущем. В такие минуты Васю всегда пробирал озноб – даже если жара стояла такая, что и вода в реке не освежала, а только обволакивала тело липким теплом.
Когда Васю кто-нибудь звал в минуты размышлений, он некоторое время не реагировал, а потом вздрагивал, сильно тряс головой, будто отгоняя наваждение, еще несколько минут был молчаливым и тихим, и только затем становился таким, каким его привыкли знать. Вася никогда никому не рассказывал, о чем он думал, и его давно перестали об этом спрашивать. Односельчане, невзирая на Васину странность, относились к нему неплохо – парень как парень, не ленивый, не глупый, не урод и из хорошей семьи. Ну а что мечтательный – так это дело ясное, всё до тех пор, как женится. А там – мужчины постарше ухмылялись – то, о чем мечтаешь, можно делать, сколько захочешь. Гуляй, пока молодой! Тут все странности как рукой и снимет.
И прошла бы Васина жизнь обычно и незаметно, как и у многих-многих поколений его предков, если бы не положила на Васю глаз Маня – дочь мельника.

***

Маня была девушкой симпатичной и по-своему даже красивой, но красота ее сильно отличалась от щедрой природной красоты деревенских девушек, на фоне которых Маня казалась изящным изнеженным заморским цветком среди ярких, но привычных полевых цветов. Вряд ли кто-то из парней смог бы объяснить, что именно настораживало  их в Мане, но Маню, как злорадно говорили сельские старухи, «не сватали». 
Миловидное Манино лицо, загадочные глаза и не по-женски умные речи выгодно контрастировали с обычной внешностью и простоватым поведением сельских девушек, но… Парни с Маней гуляли по вечерам и танцевали на праздники, останавливались поболтать или (втайне от всех!) посоветоваться по поводу неразрешимых сердечных проблем, однако жениться на Мане никто не думал. Неясно почему, но к радости матерей парни, когда подходило время их женитьбы, никогда не заводили речь о Мане. Женились на других, попроще, а с Маней – с Маней по-прежнему гуляли по вечерам, танцевали на праздники, и втайне от всех обсуждали свои любовные проблемы.
Отец Мани, мельник, к огромному неодобрению всего села в своё время женился не на дочери тогдашнего кузнеца (Васиной тетке), которую все дружно прочили ему в жены, а даже вообще «не на местной». Однажды, в базарный день, в соседнем селе мельник остановился возле женщины, которая продавала творог. Слово за слово они разговорились. Выяснилось, что дядя незнакомки тоже мельник, только не здешний, как сказала женщина: «Он живет очень далеко». После появления общей темы разговор пошел живее, тем более что женщина оказалась умной и приятной собеседницей – между обычными для разговора малознакомых людей фразами она как-то умудрялась вворачивать информацию о себе и ненавязчиво выспрашивать мельника. 
Мельник узнал, что зовут женщину Наталья и что живет она в Старой Петровке (верст тридцать на сервер от Васильевки, за рекой), с отцом. Мельник и сам не заметил, как все рассказал о себе, о своем селе и об отношениях с односельчанами. Что-то словно приворожило его к женщине – то ли необычный лучистый взгляд, который она время от времени гасила ресницами, то ли неожиданно острый для женщины ум – но мельник проговорил с ней до самой темноты и взял с нее обещание встретиться здесь же на следующем базаре.
Наталье было девятнадцать, по деревенским меркам для незамужней женщины – возраст критический. В Васильевке было много более молодых, красивых и состоятельных невест, но к осени мельник заслал сватов в именно в Старую Петровку. 
Отец Натальи, сухой, мускулистый, немного сутулый неразговорчивый мужчина, дал согласие на замужество дочери вроде бы и неохотно, а вроде бы и обрадовался, словно избавился от раздражающей ноши. Он благословил молодых, и после венчания мельник видел тестя только один раз – на похоронах Натальи.

***

Село встретило мельничиху неласково. Мужики сторонились ее из-за необычности поведения, а бабы взъелись, как одна. Никто не смог бы объяснить, даже если захотел бы, чем именно не угодила мельничиха Васильевскому женскому сообществу, но здоровались с ней сквозь зубы и судачили за спиной мельничихи так громко, что она часто слышала отдельные язвительные слова, а то и целые фразы. Изо всех женщин особенно старалась одна – Параска, полная низкорослая баба, глуповатая, но очень язвительная и въедливая. Одна она не любила мельничиху сильнее, чем все остальное село.
Однажды весной, когда в воскресенье сельчане шли из церкви, Параска, по своему обыкновению, неуклюже топала шагах в десяти за спиной у Натальи и что-то беспрерывно тарахтела подругам. Сквозь взрывы смеха до Натальи долетали не отдельные слова, как обычно, а целые фразы. Как сказала потом Васина тётка, «на Параску тогда гопки сели», и Параска, словно подзуживаемая изнутри, старалась сильнее, чем всегда. 
Обычно Наталья никак не показывала, что слышит параскины слова, также она вела себя и сегодня – до поры. И вот, когда Параска неожиданно громко, с подвизгом ляпнула: «…Она-то у отца одна, и матери нет, вот увидите, у мельника много детей не будет, да и как бы не пришлось жениться ему снова…», Наталья остановилась, секунду постояла, повернулась и подошла к Параске.
Все бабы моментально подались в стороны, оставив Наталью и Параску в центре пустого круга. Никто не любил Наталью, но все понимали, что сейчас Параска действительно перегнула палку. 
Наталья нагнулась к Параске и почти минуту что-то говорила ей на ухо. Потом развернулась и, как ни в чем не бывало, пошла дальше.
Лицо Параски посерело так, что ее торчащий картофелиной нос вдруг стал выпирать гораздо сильнее, чем обычно. Затем Параска пришла в себя, вздрогнула, перекрестилась, и быстро-быстро пошла, почти побежала домой. 
Никогда и никому Параска не говорила, что именно сказала ей Наталья, но и никогда больше ничего не говорила о мельничихе – ни в глаза, ни за глаза. А сельчане, впервые в жизни увидевшие человека, которого испугалась Параска, тем более стали обходить мельничиху десятой дорогой. 
Летом Наталья забеременела, и зимой, в отвратительную февральскую ночь, когда пронзительная вьюга швыряла острый твёрдый снег, Наталья родила девочку и умерла сразу же после долгих и тяжелых родов, как только узловатые руки Пантылычихи приняли посиневшего от асфиксии ребенка. Дура Параска неожиданно для всех во многом оказалась права – семейная жизнь мельника продолжалась немногим больше года, и жена его умерла, оставив мельнику только одного ребенка.
Единственное, в чем Параска ошиблась – это в том, что мельник женится еще раз. После смерти Натальи мельник, похоже, о следующей женитьбе не думал вообще.
Дочку мельник назвал Марией. Сначала имя превратилось в Машеньку, потом – в Манечку, а когда девочка немного подросла, то все стали называть ее Маней, и новое имя прижилось так, что никто больше и не вспоминал, что мельникова дочь Маня – на самом деле Мария.

***

Маня росла вежливой, спокойной и умой не по годам девочкой. 
Никто никогда не видел, чтобы она ссорилась с соседскими детьми, но, тем не менее, никто из детей никогда не обижал ее – Маню если не побаивались, то, как минимум, относились с опаской. Лицом Маня пошла в мать – такие же тонкие, изящные, немного болезненные черты, большие тёмные глаза и тяжелые тёмные волосы. А вот характер у Мани получился гремучей смесью из характеров родителей – способность надолго сконцентрироваться на чем-либо, внешнее спокойствие и легкое равнодушие, почти безразличие к окружающим Маня получила от матери. От отца Мане достались трудолюбие и, хотя она тщательно это скрывала, неконтролируемость поведения в гневе. 
В селе только один раз видели, как мельник потерял голову – когда он, года через два после смерти жены, шел домой мимо двора, где справляли именины. Тогда кто-то из подвыпивших мужиков непонятно с чего и зачем брякнул что-то о покойной Наталье. Мельник минуту постоял неподвижно (праздничный шум затих), потом повернулся и его глаза загорелись нехорошим огнем. 
Спокойно, словно смакуя каждое движение, мельник подошел к плетню, одним движением вырвал толстый кол и разогнал всю компанию по чердакам и огородам.
После обидчик много раз приходил мириться и каяться (живя в деревне, глупо ссориться с мельником), вроде бы даже и помирились, но мельника в ярости запомнили хорошо и теперь гадали – передалась ли эта черта его дочери? Пока что Маня, невзирая на возраст, не бегала, ходила степенно, разговаривала рассудительно, но пословица о чертях в тихом омуте сразу же приходила на ум каждому, кто видел эту девочку.

***

Мане минуло десять лет, когда она впервые заговорила с Пантылычихой.
Пантылычиха была первым человеком, который увидел Маню после ее рождения, и этот факт почему-то запал в голову мельнику. Он не раз предлагал Пантылычихе сначала за небольшую, а потом и за немалую плату помогать ему в хозяйстве и воспитании девочки, но Пантылычиха без объяснения причин наотрез отказывалась. Мельник предлагал повысить плату ещё, уговаривал, злился, даже грозил – всё безрезультатно. 
Сразу же после рождения Маню выхаживала соседка, а потом, когда мельник понял, что толку с Пантылычихи не будет, он привез из соседнего села незамужнюю двоюродную сестру. Сестра помогала мельнику в хозяйстве, растила девочку, но заменить мать ей не смогла, да и не особенно старалась. Иногда мельнику казалось, что сестра, как и соседские дети, тоже немного побаивается племянницу, но он гнал от себя эту мысль как заранее глупую.
Пантылычиха вежливо здоровалась с мельником, при встрече сухо кивала Мане, но никогда не заговаривала с девочкой.
И вот однажды летом навстречу идущей домой Пантылычихе из ворот дома мельника вышла Маня.
–	Здравствуйте, тетя Настя, – вежливо сказала Маня и посмотрела старухе в глаза.
Пантылычиха кивнула и собиралась пройти мимо, но Маня вышла на дорогу и протянула руку к корзине.
–	Можно, я помогу вам донести?
–	Нельзя, – отрезала Пантылычиха. 
–	Мне папа говорил, что нужно помогать старшим. И еще он говорил, чтобы я хорошо относилась к вам. Папа говорил, что вас боятся только дураки, но мне вас бояться не нужно, потому что если бы не вы, я бы умерла сразу, как родилась.
Пантылычиха от неожиданности растерялась, и Маня воспользовалась этим, чтобы взять корзину из ее рук.
–	Хорошо, – пробормотала старуха. – Но только до дома. В моем доме делать тебе нечего.
–	Как скажете, – вежливо кивнула девочка и степенно пошла впереди Пантылычихи, плавно перебирая ножками под подолом платья и чуть склоняясь влево под тяжестью одетой ручкой на правое плечо корзины.
Так Маня подружилась – если это так можно назвать – с Пантылычихой, к которой сначала бегала по выходным («Папа, я быстро, тетя Настя обещала с базара гостинец принести»), потом два-три раза в неделю, потом через день, а потом уже – каждый день, зачастую пропадая в покосившемся доме Пантылычихи с утра до вечера.

***

Маня с каждым днем все больше и больше становилась похожей на свою мать, и мельник души не чаял в дочери. Маня тщательно делала вид, что она слушает каждое слово отца, но на самом деле она давно уже вила из родителя веревки. Мельник много раз начинал разговор о том, что ни к чему хорошему знакомство дочери с «бабушкой» (он называл Пантылычиху только так) не приведет, что у молодой девушки должны быть совершенно другие интересы и совершенно другой круг общения, но… Маня только смотрела на отца широко открытыми глазами, которые сначала светились непониманием, а потом, словно тая, начинали дрожать от слез. Мельник, не выдержав, в раздражении плевал на землю и шел в мельницу, а Маня опять бежала к Пантылычихе.
Маня старалась во всем помогать старухе и не скрывала, что хотела бы, чтобы та научила ее своему «ремеслу», но Пантылычиха каждый раз говорила твердое «нет».
–	Послушай, девочка, тебе это не нужно. Если много будешь знать, знания сами начнут приходить к тебе, и это может ой как не понравиться…
–	Это еще почему? – искренне удивилась Маня, которая в это время растирала в ступке воск с какими-то катышками, облепленными соломой и мышиной шерстью.
–	А потому, – отрезала Пантылычиха. – Потому, что если будут приходить многие знания, однажды можно узнать нехорошие вещи. А ведь с этим потом жить. Тебе нужно замуж выходить, детей рожать да мужа кормить. Так что не лезь, куда не нужно.
–	Так я же и так замуж выйду, – удивленно протянула Маня. Похоже, свое замужество она воспринимала как не самое приятное, но настолько неизбежное событие, что даже думать об этом лишний раз – просто зря голову забивать. 
–	Ты думаешь? – Пантылычиха рассмеялась и с грохотом поставила на стол миску. – Ну, и когда к твоему отцу в последний раз сватов засылали?
–	О чем вы, тетя Настя? – удивилась Маня.
–	О том, милая, о том. Когда кто рожает или помирает, то бегут ко мне. Ну и еще кое за чем бегут. Но когда от Пантылычихи ничего не нужно – Пантылычиха ведьма старая, и годится только на то, чтобы детей пугать. Ты думаешь, кто-нибудь захочет жениться на ведьме?
–	Что?
–	Ничего. Раз ты к ведьме бегаешь, то и ты ведьма. Или учишься у ведьмы, но ведьмой потом все равно будешь. Маня, да ведь парни боятся тебя так же, как их родители боятся меня! Никто из ровесников, по крайней мере, из нашего села, даже не подумает полюбить тебя или жениться на тебе!
–	Неправда! – взорвалась Маня. – Со мной гуляют вечером, мне доверяют, мне даже рассказывают, если что… если у кого что не так с кем-нибудь. 
–	Вот именно. – Отрезала Пантылычиха. – Это у них с тобой (Пантылычиха сказала слово «тобой» очень громко, одновременно опять громыхнув миской) должно быть «что не так», и они должны к матерям бегать за советом. Девочка, да они же с детства знают, что у бабы волос длинный, да ум короткий. А если они к тебе за советом идут – кто же из них захочет на тебе жениться? Или ты хочешь, как твоя мать, искать мужа за тридцать верст от дома?
–	Что? Вы что-то знали о моей… маме?
–	Ничего. Что знала, то забыла. Но ты все-таки подумай о замужестве. Пора. 
Больше к этой теме они не возвращались, но разговор крепко запал Мане в душу. И однажды зимой, вечером, за неделю до своего пятнадцатилетия, Маня пришла к Пантылычихе.

***

Старуха раскладывала на лавке возле печи коренья, когда раздался приближающийся скрип снега, затем кто-то на крыльце постучал валенком о валенок, затем стукнула дверь и перед Пантылычихой появилась Маня – румяная от мороза, но как всегда, серьезная и рассудительная.
–	Пришла все-таки, – пробормотала Пантылычиха. – Я знала, что ты придешь. Я ждала тебя. Подожди, угощу тебя квасом – заодно и расскажешь, с чем пришла. Хотя знаешь, девочка, хочешь – обижайся, хочешь – нет, но ничего нового ты мне не расскажешь.
–	Тетя Настя, – сказала Маня, отпив глоток, поставив на стол стакан и спокойно посмотрев Пантылычихе в глаза. – Я знаю, за кого хочу выйти замуж.
Пантылычиха кивнула.
–	Значит, Бог услышал мои молитвы, – то ли в шутку, то ли всерьез сказала она. – На свадьбу позовешь?
–	Нет, – отрезала Маня.
–	Ну нет, так нет, – казалось, Пантылычиха была ни удивлена, ни расстроена. 
–	Не позову, – повторила Маня, – потому, что свадьбы не будет. Он не любит меня. Он даже не знает, что я люблю его. На вас, тетя Настя, одна надежда.
–	Так во-о-от ты зачем, – протянула Пантылычиха, поставила на стол кружку и посмотрела Мане в глаза. Маня спокойно выдержала взгляд Пантылычихи, и ее тёмные глаза даже не моргнули.
Чаще всего за помощью к Пантылычихе бегали девушки, которым было крайне необходимо приворожить очередного «суженого». За небольшую плату они получали свою «привороту», и, судя по тому, как часто они потом возвращались за «бабушкиной травкой» для прерывания беременности, «приворота» действовала.
Зелья, которые готовила Пантылычиха, были отвратны и на вид, и на вкус. Однако клиентки шли на всё. «Привороту», замаскированную в разных продуктах и напитках, всё равно приходилось есть или пить не им, а ничего не подозревающим парням. А «бабушкина травка», стимулирующая преждевременные роды, действовала с надежностью порохового заряда, так что и здесь с переживанием неприятных ощущений мирились охотно.
«Приворота» и «бабушкина травка» составляли основной источник дохода Пантылычихи, но она, похоже, не очень хорошо относилась к этим зельям и никогда не рассказывала Мане рецепты целиком. Отдельные составляющие Маня знала, можно сказать, что она знала почти что всё, но, тем не менее, она догадывалась, что основной компонент тётя Настя хранит, как зеницу ока.
–	Вот ты зачем, – повторила Пантылычиха. – Я тебе отвечу – нет.
–	Но почему? – удивилась Маня. – Почему? Вы же помогаете другим? 
–	Вот именно. Другим, – ответила Пантылычиха. – А тебе – нет.
–	Но почему?!
–	Да потому, что то – другие, а это ты – ты, – непонятно ответила Пантылычиха. – Ничего хорошего из этого не выйдет. 
–	Но почему?!! – не унималась Маня. – Ведь сколько девушек благодаря вам вышли замуж и живут, горя не знают.
–	Да кто ж это тебе сказал, что горя не знают? – внезапно разозлилась Пантылычиха. – Да, замуж повыскакивали, но кто ж из них горя не знает? Посмотри – у Катерины третий ребенок мертвый рождается, село на нее смотрит, как на чумную. У Насти, соседки твоей, муж тает, как свечка, зато она пухнет, как на дрожжах, скоро в дверь пройти не сможет. Василий – который с того конца села – после свадьбы сам не свой стал, а Иван, Петров сын, прошлым летом в омуте утопился. И это ты называешь «горя не знают»?
–	Может, судьба у них такая, – огрызнулась Маня. – Другие ведь живут нормально?
–	Другие нормально… Пока. Тот, кто дает, тот рано или поздно берет своё. Запомни девочка, за всё в мире нужно платить. Особенно за то, чтобы заставить другого человека пойти против своей воли. Это страшный грех. Ужасный. Так что даже и не проси меня об этом. Мало я тебе рассказывала способов приворожить парня?
На глаза у Мани навернулись слезы.
–	Так ведь не действуют они на него, ваши способы, – сквозь всхлипывания пробормотала она. 
–	А ну прекрати свои сопли! – рявкнула Пантылычиха. – Я тебе не отец и не парубок соседский!
Слёзы высохли в одно мгновение.
–	Не действуют, говоришь?
–	Не действуют, – повторила Маня. – Мы и гуляли с ним, и воду я в поле ему носила, и как я купалась, он тоже увидел. И – как колода. Здоровается, улыбается, и все. Я не могу так, я не знаю, что делать. 
–	Даже купание не подействовало? Да что же это за герой каменный? – с веселым удивлением протянула Пантылычиха.
–	Васька. Ну, Вася, кузнеца сын, который думает постоянно о чём-то… ясно, о чём.
К удивлению Мани, Пантылычиха нахмурилась.
–	Дался он тебе, Маня. Плюнь да забудь. Найди другого парня, нормального. А этого… этого – не нужно. Ты красивая, с любым нормальным парнем и купание так подействует, что и без «привороты» за «бабушкиной травкой» прибежишь – если вдруг замуж выходить раздумаешь. А про кузнецова сына – забудь, послушай старуху. Не выйдет добра из этого.
Манины глаза засветились притушенным нездоровым светом. Ей впервые в жизни кто-то перечил в чём-то, что она считала для себя важным, и Маня впервые в своей жизни поняла, что чувствует человек, когда его заполняет ледяная ярость.
–	А я хочу именно за него! – прокричала Маня, почти с ненавистью глядя в глаза Пантылычихе.

***

До глубокой ночи спорили Пантылычиха и Маня. Маня разошлась не на шутку и атаковала Пантылычиху и гневом, и лестью, и слезами. Пантылычиха была спокойна, как камень, и приводила Мане один аргумент за другим против ее выбора. Раз за разом перебирала Пантылычиха всех парней в селе, и всякий раз по всем раскладам выходило, что Вася для Мани  – самый худший выбор. Но чем больше Пантылычиха разубеждала Маню, тем больше Маня стояла на своем. В конце концов Пантылычиха шумно выдохнула и хлопнула ладонью по столу.
–	Бог с тобой, Маня, – устало сказала она. – Будь по-твоему. Я помогу тебе.
Маня даже подпрыгнула от радости.
–	Но ты должна знать, – продолжила Пантылычиха, что если желание твое, то и грех будет на тебе. Понятно?
–	Понятно, – легко ответила Маня.
–	Нет, не так. Скажи: «Я, Мария, согласна на то, что грех за содеянное будет на мне».
–	«Я, Мария, согласна на то, что грех за содеянное будет на мне».
–	Ещё раз.
–	«Я, Мария, согласна на то, что грех за содеянное будет на мне». Ну…
–	Нет, молчи. Теперь – ещё раз.
–	«Я, Мария, согласна, что грех за содеянное будет на мне». Вы что, смеётесь надо мной, тетя Настя?
–	Да какой уж тут смех! Ты не думай ничего – я не шучу с тобой, эти правила не я установила. Любую серьёзную просьбу нужно повторить три раза, чтобы у тех, кого просишь, сомнений не осталось в твоем настрое. Тут такое дело: один раз сказала – оговорилась, два раза сказала – не подумала, а три раза сказала – значит, всё, ты готова, ты согласна и понимаешь, что делаешь.
–	Да, я согласна, и я понимаю!
–	Ой ли… 
–	Согласна, согласна, согласна!
–	Хорошо. У тебя женское на этой неделе будет?
–	Да…
–	Вот и хорошо. Возьмешь чистую тряпку, чтобы пропиталась, ну, ты поняла. В субботу вечером, в именины, отец, как всегда, приготовит мне гостинец – никак не забудет ту ночь, смотри ты, редко такое бывает! – вызовешься сама отнести гостинец и придешь ко мне. Скажешь, что будешь от меня поздно, хочешь посидеть со мной, поговорить, мать вспомнить. Отец не откажет. Принесешь тряпку, тогда все и сделаем. 
–	Хорошо, тетя Настя!
Степенная Маня чуть ли не вприпрыжку помчалась домой, чем до икоты удивила выглядывавшую из-за забора соседку. Но, скорее всего, Маня так сильно не радовалась бы, если бы знала, что Пантылычиха кривила душой, и уж тем более не радовалась бы, если бы знала, в чём именно. 
Пантылычиха была неприятно удивлена, когда за «приворотой» для Васи пришла именно Маня. Пантылычихе даже показалось, что это какая-то насмешка судьбы или тех сил, с которыми Пантылычиха была знакома с детства и с которыми ей с каждым годом хотелось знаться всё меньше и меньше. Старуха очень хотела бы, чтобы на Васю положила глаз другая девушка – любая, но не Маня, к которой Пантылычиха испытывала чувства, чем-то даже похожие на материнские. Но – Маня, так Маня, своя рубашка ближе к телу. Дело в том, что на мечтательного сына кузнеца у старой ведьмы были свои планы.

***

Что люди знают о своём сознании? Не о том, как в том или ином случае действует их сознание (точнее, та его малая часть, которая известна людям), а о том, что собой представляет само сознание? Где именно спрятана та часть человека, которую он называет «Я»? На что опирается ощущение «Я есть» в бреду или в кошмаре, когда ады вращаются вокруг, но, тем не менее, человек рано или поздно вновь просыпается в своей мокрой от холодного пота постели?
Пантылычиха знала о сознании больше, чем знал об этом любой житель Васильевки – даже больше, чем поп. Несмотря на свою грамотность и довольно острый ум, поп мыслил в категориях, которые были вколочены ему в голову в духовной семинарии, и слишком многие вещи он принимал на веру, не задумываясь. А Пантылычиха имела дело с темными, путаными знаниями, доставшимися ей от череды предшественников и предшественниц. Наполовину сказки, наполовину суеверия, они часто противоречили друг другу и ещё чаще – церковной доктрине, но, тем не менее, эти знания работали на практике, работали так же, как и церковные обряды. 
Разница между Пантылычихой и ей подобными с одной стороны, и церковью – с другой, была приблизительно такой же, как между браконьерами и царской охотой. Одни крадутся в темноте, другие выступают на виду, важно и торжественно, но цель у всех одна – добыча. Когда первые видят вторых, то бегут от них без оглядки, когда вторые ловят первых, «бьют батогами нещадно» или гноят в острогах, а то и на кострах жгут. Но вот кто больше добудет дичи – тот, кто трубит о себе на весь свет, или тот, кто действует тихо и в одиночку – вот это уже был вопрос, на который Пантылычиха давно дала себе ясный и четкий ответ: тот, кто едет тише, всегда будет дальше. 
С некоторого времени ощущая приближение конца, Пантылычиха задумала ни много, ни мало, а обмануть саму смерть.

***

Пантылычиха знала, что реально только то, во что верит человек. Если ведьма верила, что она может на время перейти своим сознанием (или как говорили в селе, «обернуться») в кошку или летучую мышь, то она действительно могла видеть село с соседской крыши или с высоты рваного ночного полета. 
Если девушка истово верила, что «приворота» подействует на неласкового парня, ей смело можно было давать смесь чертополоха и кизяков, и парень начинал сохнуть по ней на второй день – уж это-то Пантылычиха знала. И если человек с детства знает, что он смертен – ему обязательно будет по вере его.
Пантылычиха тысячи раз проклинала мир, в котором она родилась, в котором людям с младенчества вдалбливали в голову, что их удел – «работать в поте лица ради хлеба насущного», а потом «уйти в прах, из которого вышли». Пантылычиха понимала, что тело человека умрет и сгниет, что разум его растает, как комок грязного воска в огне, но душа – ощущение «Я Есмь» – бессмертна. 
Этот постулат, над которым тысячелетия бились выдающиеся умы, у старой деревенской ведьмы не вызывал никакого сомнения, как неизбежность смены времен года. Если бы кто-то попросил Пантылычиху аргументировать свою точку зрения, она, наверное, поначалу даже растерялась бы. Как может исчезнуть сознание, осознавшее само себя, понявшее, что оно ЕСТЬ? Что тут объяснять?
Пантылычиха понимала, что за тонкой гранью, отделяющей «этот» свет от «того», её уже давно ждут силы, которые до поры до времени помогали ей, и которые вряд ли откажутся от получения платы. Деваться было некуда. Пантылычиха и рада была бы умереть совсем, не только телом, но и душой, но понимала, что и это невозможно. Безысходность ситуации сводила Пантылычиху с ума. Однако года полтора назад, в длинную бессонную ночь, когда Пантылычиха, постанывая от отчаяния, ворочалась с боку на бок, в её голове вдруг забрезжила мысль.
После смерти или в моменты резкого отделения сознания от тела с человеком происходит то, чего он ожидает согласно своим прижизненным убеждениям. Пантылычиху ждала расплата – после её смерти. Но что произойдет, если она попадет в сценарий чужой смерти? Если умирать и, желательно, долго, будет другой человек? Что, если Пантылычиха окажется гостем на чужом «празднике» (Пантылычиха усмехнулась), гостем, который пользуется тем, что отпущено хозяину, и при этом немного подправляет «заказы» хозяина по своему усмотрению?
Пантылычиха умела переносить свое сознание («душу», как говорила она) в сознания («души») других живых существ. И кроме небольших технических приготовлений, ей всего лишь нужно было только знать, когда будет умирать кто-либо из селян, чтобы «приклеиться» к нему и войти вместе с ним за ворота, из-за которых редко возвращаются. 
Пантылычиха понимала, что никто из ведьм и ведунов никогда не решался на такое. Она не хотела даже думать о том, какой именно грех она совершает – наверняка, в церковном кодексе не было предусмотрено наказания за подобные дела, так как такого ещё не делал никто. И Пантылычиха старательно обходила мысли о том, что ждет её в случае неудачи, если она окажется перед лицом своих «кредиторов» после попытки бегства. Но и отказываться от своей затеи ведьма не собиралась. В случае обычной смерти ад ей и так был обеспечен, а в случае неудачи её плана – хуже ада все равно ничего нет, так что терять особо нечего.
И здесь на пути у Пантылычихи неожиданно вставало церковь, воспитывавшая людей много поколений подряд по одному и тому же шаблону.
Сначала Пантылычиха думала, что может «приклеиться» к любому умирающему, когда захочет, но потом поняла, что вряд ли это даст ей что-то полезное. Жители Васильевки, будучи людьми простыми, в поповских словах не сомневались и верили, даже не верили, а знали, что после смерти они попадут или в рай, или в чистилище, а потом или в рай, или в ад – если уж слишком грешили при жизни. 
Эта дилемма никак не устраивала Пантылычиху – она понимала, что в рай ее все равно никто не пустит, так как вера вела покойника только ворот рая, дальше действовали другие силы. В ад идти с проводником тоже смысла не было – билет в ад Пантылычихе и так был обеспечен давно. И Пантылычиха снова и снова проклинала церковь, которая для укрепления собственной власти придумала ад.
В селе был только один человек с умом большим, чем у крестьянина – поп. Но ведьма понимала, что к нему набиваться в «попутчики» уж точно не было смысла.
Пантылычиха буквально сходила с ума от такого простого, но непреодолимого препятствия, которое оказалось у нее на пути. И однажды, когда она шла по улице и услышала, как одна женщина крикнула другой: «Смотри, Васька-то кузнецов опять размечтался», Пантылычиху словно озарило. 
Если парень мечтает – судорожно размышляла Пантылычиха – значит, есть какое-то томление духа, есть что-то, к чему он тянется, но чего не может найти в своем повседневном окружении. И если правы те, кто болтают, что Вася мечтает о девках, то разве тяжело Васе просто забраться вечером с одной из них на сеновал? О чём тут мечтать? Нет, селяне явно ошибались. Мысль Пантылычихи бешено работала. 
Парня явно тянет к чему-то такому необычному, что он и сам, может, себе не представляет. А если так – во что верит он на самом деле? Да и верит ли он в рай и в ад так, как, не задумываясь, верят его соседи? Что случится с Васиной душой, куда метнется его ум в тот момент, когда окажется свободным от плена «бренной плоти», увидит мир без иллюзий и получит абсолютные возможности без ограничений? И какие иллюзорные миры создаст он, чтобы спрятаться от ведьмы, которая словно раскаленными когтями вцепится в самую сердцевину его «Я»? 
Да и как он спрячется от Пантылычихи – Пантылычиха рассмеялась при этой мысли – если Пантылычиха будет с ним и в нём, и на деле прятаться Васе придется от себя самого?
Ведьма понимала, что нет ничего вечного, что, даже если её план и сработает, то рано или поздно Васино внезапное чистилище закончится и он все-таки попадет туда, куда ему было назначено попасть после смерти. И после этого Пантылычихе придётся предстать перед силами, которые вряд ли перестанут ждать ее за кулисами этого мира – и всех других миров. Но… кто его знает? 
Если вложить в голову Васе нужные мысли, его блуждания в новых мирах могут длиться очень и очень долго. И очень может быть, что при постоянном «присмотре» Вася действительно будет действительно вечно творить свои кошмары. А если и нет – Пантылычиха в любом случае получит передышку, во время которой она сможет придумать что-нибудь ещё.
Не спеша, очень и очень старательно, тщательно, как никогда в жизни, Пантылычиха приготовила зелье и, завернув его в темную тряпочку, аккуратно положила в дальний угол сундука. Теперь оставалось только дождаться, когда за приворотой для Васи придет кто-нибудь из девушек.
И надо же было, чтобы пришла именно Маня!

***

–	Здравствуйте, тетя Настя! – в дом Пантылычихи влетела Маня. В руке она держала увесистую корзинку, а за ее спиной в коридоре было слышно, как визжит вьюга – такая же, как и пятнадцать лет назад. – Вам отец гостинцев передал, и кланяться приказал!
Пантылычиха накрыла тряпкой блюдце с чернилами, в котором она перед приходом Мани пыталась рассмотреть свое будущее. Картины, которые она видела, частично обнадёживали, частично тревожили, но во многом были непонятны, и это беспокоило больше всего.
–	Гостинцы потом, садись, – неприветливо, почти грубо сказала она. – Садись, и еще раз повтори, чего ты хочешь. Ты хочешь, чтобы он просто полюбил тебя, или ты хочешь, чтобы он обвенчался с тобой?
–	Чтобы обвенчался, и чтобы мы жили с ним всегда.
–	Всегда – это очень долго. Подумай, о чем ты просишь.
–	Я хотела сказать – всю жизнь.
–	Это лучше. А если ваша жизнь будет не одна?
–	Что?
–	То. Представь, что после смерти вы пойдете не в ад или в рай, а если будете грешить и вести себя правильно приблизительно поровну, то… Бог (старуха криво улыбнулась) опять пошлет вас назад. И ещё раз, если нужно будет. Просто представь. Пойми, я спрашиваю не просто так.
Маня задумалась.
–	Ну, тогда я хочу, чтобы мы жили с ним все наши жизни.
–	Так я и думала. А теперь слушай. 
Пантылычиха секунду помолчала, и потом забормотала, глядя куда-то в угол.
–	Что будет в этой жизни, не важно. Запомни, в каждый следующий раз ты будешь встречать его. В каждой жизни у тебя будет только один шанс. Но Василий всегда будет помнить, пусть и слабо и смутно, как ты обошлась с ним, и его будет всегда воротить от тебя. Однако один шанс ты будешь получать всяко. И запомни, он никогда не полюбит тебя по-настоящему до тех пор, пока перед этим ты не только не выйдешь за него замуж, но и не проживешь с ним всю жизнь и не умрешь раньше его – своей, запомни, Маня, своей! – смертью. После этого тебе будет очень легко привлечь его снова. Потом – еще легче, пока ты не станешь как будто частью его. И  запомни – если он покончит с собой, все усилия пойдут насмарку и всё придется начинать заново. И ещё – если то, чем ты захочешь его приворожить, не сработает, в следующий раз оно станет тусклее: лицо, ум, тело. А если он хоть раз уйдет от тебя в здравом уме и трезвой памяти – тогда всё, пропащее твое дело, и замуж за него ты больше не выйдешь, и отвечать за грехи придется. За все грехи. Вот так-то. Это не я придумала, так что не обессудь. Тебе всё ясно?
–	Ну…
–	Вот и хорошо, что ясно. Не раздумала?
–	Нет. Не раздумала.
–	И это хорошо. Тряпку принесла?
Маня достала откуда-то из-за пазухи скомканную тряпку с блекло-бурыми разводами.
Пантылычиха проворно взяла, почти выхватила знамя Маниной любви из ее рук и бросила в миску, которую вытащила из-под лавки. Снова полезла под лавку и вытащила полуведерную бутыль, из которой бережно налила в миску какую-то вонючую жидкость. Что-то бормоча под нос, аккуратно поболтала миску. 
Затем старуха зажгла лучину от свечи и сунула ее в миску. Содержимое сразу же вспыхнуло и меньше, чем за минуту с треском сгорело до яркого черного пепла.
–	Вот и хорошо, что не раздумала, – повторила Пантылычиха.
Она открыла сундук и достала из него темную тряпку, которую положила на стол и бережно развернула. Маня увидела какие-то крупные гнилостно-зеленые гранулы, перемешанные с сушеными корнями и сморщенными лоскутами бурой кожи. Деревянной ложкой Пантылычиха соскоблила рассыпающийся пепел из миски и стряхнула его в тряпку, перемешала все ручкой ложки и снова аккуратно завернула тряпку и убрала ее куда-то под стол.
–	Ну вот и все готово, – Пантылычиха неожиданно бодро встала и натянута на себя потертый кожух. – Идем, деточка.
–	Куда, тетя Настя?
–	Венчаться, красавица, венчаться.
–	Как – «венчаться»? Куда – «венчаться»? И Вася ни о чем не знает, да и в церкви ночью все равно никого нет! Какой «венчаться»?!
–	Ха! Ха! Ну, ты умеешь рассмешить! – Пантылычиха была явно не в себе, такой взбудораженной Маня её ещё не видела. – Нет, девочка, в церкви венчают только на один раз, на одну жизнь, да и жених в церкви нужен. А там, куда мы идем, там венчают без лишних разговоров и надолго. Да и жениха-то там – не спрашивают!

***

Шли молча. Было темно, но Пантылычиха шла уверенно, и Маня едва за ней успевала. Маня поняла, что старуха много раз ходила этой дорогой.
Ветер выл, и вместе с ним где-то в селе выла собака – протяжно, непрерывно и почти на одной ноте. Косой снег летел в лицо, жалил глаза и забивался за ворот. Маня моментально продрогла до костей и уже почти жалела о том, что пришла к Пантылычихе. 
Если бы не Манино упрямство, она бы уже десять раз предложила повернуть назад, но когда Маня представляла, как отреагирует Пантылычиха, когда Маня пойдет на попятную… Ну, нет. Маня плотнее запахивала полу и продолжала идти дальше, с трудом умудряясь рассмотреть на снегу следы Пантылычихи.
Набросив крюк между огородами и кладбищем, они, таким образом, обошли село и, никем не замеченные, поднялись на холм. Засыпанная снегом дорога петляла, уходя между двумя темными стенами деревьев, и Маня почему-то не на шутку испугалась.
–	Тетя Настя, – сказала, почти прокричала Маня, стараясь перекричать вьюгу.
Пантылычиха повернулась, и в темноте Маня едва смогла рассмотреть её лицо.
–	Что, девочка, домой захотела? Поздно, милая, поздно. Да ты не бойся, уже скоро. Не переживай, в такую вьюгу вся нечисть по норам попряталась. И некого тебе со мной бояться. Это они, – Пантылычиха неопределенно махнула головой куда-то через левое Манино плечо, так что и понять было тяжело, куда именно она показывает – на село или на кладбище, – пускай боятся. А я уже своё отбоялась. Да и тебе бояться не советую. Толку от страха никому ещё не было. Идём.
Пантылычиха повернула и пошла, даже не оглянувшись. Маня секунду колебалась, куда идти – за старухой или назад, в село, но когда представила обратный путь мимо кладбища, в одиночку, под вой вьюги и собачьи завывания, то смахнула снег с лица и быстро пошла вперёд.
Сколько всего они шли, Маня так и не поняла. Потом выяснилось, что немного, но когда Маня смотрела на кривые тени деревьев, между которыми мелькали тёмные пятна и время от времени что-то поблескивало, ей казалось, что каждая секунда тянется как минута. 
Один раз Маня была совершенно уверена, что чётко увидела глаза, мелькнувшие среди ветвей в блеснувшем из облаков лунном свете. Маня в ужасе подпрыгнула, бросилась вперед и, сделав несколько шагов, с разбегу уткнулась в широкую спину Пантылычихи.
–	Спокойней, девочка, убьёшь ведь, – недовольно протянула Пантылычиха. – Хватит дёргаться, пришли уже.
Маня несколько раз глубоко вздохнула и осмотрелась по сторонам.
Ей казалось, что они дошли как минимум до Киева, но они были всего лишь на перекрестке. Шагах в десяти справа темнел каменный крест.
–	Пришли, – удовлетворенно сказала Пантылычиха.
Маня поежилась.

***

Пантылычиха полезла под одежду и достала оттуда темный сверток. В это время облака, словно по заказу, расступились, выглянула полная Луна, и Маня с удивлением поняла, что сегодня видит в лунном свете почти так же хорошо, как и днем.
Пантылычиха достала из свёртка четыре обгоревших с одного конца щепки. Она обошла крест против часовой стрелки, внимательно считая шаги и втыкая щепки в снег. Когда она закончила и отошла, вокруг креста на равном расстоянии друг от друга и от креста остались четыре темных столбика, на которых уже начали расти снежные макушки. 
Из другого свёртка Пантылычиха достала пригоршню тёмного порошка и высыпала его в ямку, которую аккуратно выкопала в снегу перед самым крестом. Маня с непонятным ужасом догадалась, что тёмный порошок – это пепел от тряпки, которую Пантылычиха сожгла перед тем, как они вышли из дому.
Пантылычиха достала из-за пазухи веночек, сделанный из каких-то засохших листьев и колосков, внимательно рассмотрела его в лунном свете, фыркнула, но не сказала ни слова. Подошла к кресту, прислонилась к нему спиной, и отошла (Маня автоматически считала) на шесть шагов. Затем развернулась к кресту и вытоптала вокруг себя небольшую площадку.
–	Ну, вот и все, – сказала Пантылычиха. – Церковь готова, венец готов, сейчас будет тебе и дружок на свадьбу.
Мане стало жутко так, как не было жутко никогда в жизни, хотя она никогда раньше не боялась ни смерти, ни покойников, и искренне смеялась над суевериями односельчанами.
–	Иди сюда, – решительно позвала Пантылычиха и протянула к Мане руку.
Маня подошла
–	Что это, тетя Настя?
–	Здесь, – Пантылычиха показала рукой на крест, – лежит самоубийца. Как и почему он наложил на себя руки, уже никто не помнит, да это и не важно. Он будет тебе и дружком, и гостями, а я буду попом и дружкой. А жених – ну, его дело маленькое. Нужно было жениться по нормальному, чтобы ко мне не бегали (Пантылычиха неожиданно злобно сплюнула в снег). Сам виноват.
–	Тетя Настя, а может… – начала Маня и резко замолчала.
Пантылычиха поняла, что именно хотела сказать Маня.
–	Что «может», деточка, – ласково, но с легкой угрозой в голосе протянула она, – обратный ход? Поняла, как тут венчают, и чьим именем объявляют мужем и женой?
Маня судорожно сглотнула и кивнула, отводя глаза.
–	Маня, ты разочаровываешь меня, – с недоверием сказала Пантылычиха. – Неужели ты не понимала это раньше? Неужели ты и вправду думала, что мужья становятся тихими и пришибленными, а то и злыми, словно в них бесы вселились, и что муж с женой, что до свадьбы были добрыми и спокойными, а потом живут хуже, чем кошка с собакой – что всё это происходит лишь потому, что молодых венчают (голос Пантылычихи стал тонким и дребезжащим, явно передразнивая голос попа) «именем Господа Бога нашего Иисуса Христа»?!
–	Маня! – гремел сквозь вьюгу голос Пантылычихи, и Маня не могла понять, где заканчивается вьюга и где начинается голос. – Маня! Посмотри! Посмотри на село! Их твоих ровесниц семь из дюжины выходят замуж по любви или по хитрости, но без моей помощи, а пятеро бегут ко мне. Из их матерей ко мне обращались только трое из дюжины, а из их матерей – только две, и дальше всё будет ещё хуже. Нас хоть спасает, что село большое, иначе всё давно было бы так, как в Сухом (Пантылычиха назвала село верстах в десяти к югу от Васильевки, в котором народ мельчал и чах прямо на глазах и которое пользовалось дурной славой во всей округе). Ты думаешь, что это просто так – когда хороший работящий парень начинает пить после женитьбы в черную, бить жену и детей? Ты думаешь, просто так дети появляются на свет дураковатыми, уродами, а то и вовсе рождаются мёртвыми? Ты что, вправду так думаешь?
Маня пожала плечами, и Пантылычиха высоко, надрывно рассмеялась.
–	Вот так вот ни с того, ни с сего – была себе нормальная семья, не было в роду ни пьяниц, ни самоубийц, ни сумасшедших, ни до сроку усопших, а женился парень – и пошло-поехало? Сам пьяница, дом пустой, дети неприкаянные, жизнь загубленная – и всё просто так?! – продолжала кричать сквозь вьюгу Пантылычиха, от злости даже слегка притопывая.
Мане было не то чтобы страшно, но неприятно до такой степени, что она втянула голову в плечи и покрепче натянула на щёки платок, словно защищаясь таким образом от слов Пантылычихи. А старуха тем временем немного успокоилась и продолжала ровным голосом, немного нагнувшись к Мане и глядя ей в глаза.
–	Знай, Маня, поп по воскресеньям, когда говорит, то барабанит, не думает, как его учили, и как барабанили до него, и будут барабанить после него. И есть в его словах и правда, и брехня собачья. Так вот насчет того, что мы, женщины, виноваты в первородном грехе – брехня это. Нас Бог такими создал, и спрос с него, ежели чего. 
–	Но у всех есть выбор – так или иначе, туда или сюда. И если мучения кому-то посылаются – значит, есть на нем вина, и вина только за то, что он сам выбрал. Редко-редко кто оказывается втянут в халепу без своей воли, да и то – чаще всего мужики, и чаще всего из-за привороты. Но в таком случае все корни – запомни, Маня! – все корни идут только от бабы!
Маня посмотрела на Пантылычиху.
–	Да, да! – подтвердила Пантылычиха, сильно кивая головой. – Если девка идет ко мне за помощью, то я ей помогаю. Вернее, ей помогают. Но потом, когда те, кто помогли, требуют плату, то начинаются слезы и крики. И тогда она снова бежит ко мне, или что ещё хуже – к другой бабке, чтобы с неё или с семьи сняли то, что на них висит. А ведь всё уже, поздно!
–	Тетя Настя, – пробормотала Маня, – а почему вы говорите, что к другой бабке – это ещё хуже?
–	Да потому, девочка, что против того, что сделала одна бабка, другая чаще всего ничего не сделает. А если и сделает, то только на время. А если и не на время, то чьим именем (Пантылычиха очень громко сказала слово «чьим») – чьим именем, как ты думаешь, будут убирать то, что было сделано раньше? И что будет в результате? Там сделали, тут убрали, ничего как бы и нет, а долгов висит за два раза! Ты думаешь, лучше будет от такого лечения?!
–	И ничего нельзя сделать? – тихо спросила Маня.
–	Можно, – нехотя ответила Пантылычиха. – Тут нужно в церковь идти. И не в том дело, что я попов люблю, но они сами назвались «слугами Божьими». Взялись за гуж. Есть, Маня, среди попов и дураки, есть и по-настоящему святые люди, которым под силу любую нечисть изгнать из человека. Только какая же баба пойдет в церковь каяться в том, что ради замужества пошла на шашни с сатаной? Да ни в жизнь!
–	И еще, Маня, знай. Повторюсь, может, зато запомнишь лучше. Если в роду или в семье все пошло наперекосяк, если мужик незадолго до женитьбы или сразу после венца меняется резко, если он жиреет, как боров, или взгляд у него такой будто чумной становится, словно жжет его всего изнутри, и гасит он огонь горилкой и загасить не может – тут все ясно, ищи бабу. И если баба снаружи остается, как всегда, а изнутри словно вобла сушеная проглядывает, если с годами гордыня, сухость и злоба на лице проступают – то же самое. И если дети дурные, болезненные, кривые или хилые – тут точно ясно, чья работа. 
–	Может, вина лежит и не на этом поколении. – Пантылычиха слегка улыбнулась, когда заметила, как Маня упрямо тряхнула головой, словно отгоняя от себя ненужные сомнения. – Но понять, откуда все растёт, очень и очень просто. Смотри по роду, хотя бы просто расспрашивай людей, когда все беды начались – и там обязательно выйдешь на ту, что с сатаною снюхалась. А ведь он всегда берет своё, рано или поздно. Можно перебросить расплату на потом, на старость или даже на далекие поколения, но платить все равно придется, и чем позже, тем больше, не тебе, так другим! 
–	Тетя Настя, – сказала Маня, – а вы всех о… таком предупреждаете?
–	Всех. – Отрезала Пантылычиха.
–	И что, никто, не отказывается?
–	Никто. Поверь мне, Маня, бабская гордыня куда больше мужской. Представь, каково оно, когда тот, на кого глаз положила, смотрит на тебя, как на пустое место? Что тогда о себе думать – что ты последняя дура и уродина? А? Подумай сама, Маня!
Маня подумала. Когда Пантылычиха заговорила через минуту, ее голос был серьезным и холодным, с каким-то непонятным оттенком, который насторожил Маню, но который она не смогла понять и поэтому с досадой отбросила от себя вместе со всеми сомнениями.
–	Ты согласна? – спросила Пантылычиха. – Зная все, согласна ли ты, Мария, венчаться здесь и сейчас с Василием волею моею и волею сил, что за мной стоят?
Маня на секунду зажмурила глаза и представила Васино лицо.
–	Согласна, – твердо ответила она.
Дочь мельника никогда не меняла своих решений в том, что считала для себя действительно важным.

***

То, что происходило возле старого каменного креста дальше, Маня помнила смутно.
Сразу после своего «Согласна» она так замерзла, что почти не обращала внимания на то, что говорит и делает Пантылычиха. А Пантылычиха тем временем действовала настолько споро, что было ясно, что то, что она делает, делает не в первый раз, не в десятый и, возможно, даже не в сотый.
Пантылычиха, сунув Мане в руки венец из сухих листьев и колосьев, достала из-под одежды связанный из темных кукурузных початков крест и опять пошла против часовой стрелки вокруг каменного креста, что-то бормоча себе под нос. Когда Пантылычиха заходила за крест, Маня не слышала ничего, но когда старуха проходила рядом с Маней, до нее доносились отдельные отрывки.
–	Там, где вьюги намели… встанет грешник из земли… – гудел голос Пантылычихи растворяясь в завываниях ветра. 
Слова, не всегда понятные, но ровные и напевные, убаюкивали Маню и уносили ее куда-то туда, где не было ни холода, ни ветра, ни односельчан, ни отца – только Маня и Вася. Маня видела себя и Васю словно со стороны, картины же наплывали друг на друга и сменяли друг друга, но постоянно повторялся один и тот же сюжет. Маня протягивала руки к тому, кого, как она вдруг поняла, она действительно любила, но потом почему-то возникало лицо тети Насти и все рассыпалось на кусочки. 
Иногда – изредка, не чаще одного раза из десяти-двадцати – Мане казалось, что они соединяются с Васей, но он вдруг начинает чахнуть, сгибается, как под тяжестью долгих лет, и сходит в землю, оставив Маню совсем одну в чужом и холодном мире. И Мане снова казалось, что она видит злорадное лицо Пантылычихи.
Маня не могла понять, почему ей так неприятно видеть лицо тети Насти, и почему ей становится на душе все тревожнее. Она была уверена, что старуха относится к ней хорошо, поэтому она гнала сомнения прочь, хотя обычно доверяла своим предчувствиям.
–	Позабудет свой навет… выйдет чёрт на белый свет… – голос Пантылычихи переплетался с ветром, и Маня каким-то неясным ей самой знанием понимала, что этот речитатив, в котором чудные слова, которые иногда употребляли старики, перемешивались с самыми обычными фразами – гораздо старше, чем село, чем каменный крест и даже чем заснеженный лес, который блестел ветвями и чернел тенями в свете Луны.
–	Ветер носит… жаба спросит… ворон сохранит секрет… – слова затрагивали в душе Мани какие-то струны, и ей казалось, что кто-то внутри нее, словно она сама, только гораздо старше и умнее, понимает, что натворила она что-то ужасное и непоправимое, но времени на то, чтобы отказаться от своей глупости, уже почти не оставалось.
Нарастающее чувство тревоги почти пересилило Манину гордость, но вдруг она поняла, что уже слышит не смесь голоса и ветра, а только один ветер. Когда Маня подняла глаза, она увидела, что Пантылычиха стоит перед ней.
–	Что, девочка, заждалась? Всё уже, – Пантылычиха протянула развернутую тряпку Мане, в которой лежали два темных комочка. – Смотри – с утра сделаешь два пирожка, в каждый положи по одной штуке. Завтра в церкви, когда все выйдут, один пирожок отдашь Васе, второй съешь сама. И смотри, будь рядом с ним, вы должны есть в одно время! А потом… Потом сама все поймешь. Ясно?
Маня кивнула.
–	Вот и хорошо. А теперь идем назад – отец, поди, заждался тебя.
Изо всей обратной дороги Мане запомнился только взрыв собачьего лая, когда они подошли к селу. 
Если бы Маня могла видеть причины событий, как это иногда умела делать Пантылычиха, то она поняла бы, что лай был вызван шумом в доме кузнеца. Все давно спали, когда Вася, лежавший на лавке возле окна, вдруг надрывно захрипел и забился в судорогах, чем до полусмерти напугал не только мать, но и всех в доме. 
Пока нашли трут и зажгли лучину, Вася почти пришел в себя, и только лицо его оставалось таким бледным, что было видно даже в зыбком свете лучины. Семья так перепугалась, что даже кузнец, очень не любивший, когда его будят, не сказал не слова. 
Спустя несколько минут все снова улеглись, но еще долго было слышно, как ворочается Вася, и у его матери почему-то до самого утра сильно ныло сердце.

***

На следующий день было воскресенье, и погода ничем не напоминала вчерашнюю вьюгу. Было холодно, но ясно, прозрачный воздух подхватывал каждый звук и нес его куда-то далеко – за деревню, за кладбище, за лес, и ещё дальше. Сельчане, закутанные во всё, что только можно, дрожа от холода, выходили за ворота, кивали друг другу всем телом и, словно спохватившись, быстро-быстро топали к церкви. Одна только Маня не изменила своей привычке и степенно, хотя и продрогнув насквозь, шла позади всех. В кармане ее полушубка лежали два пирожка, которые она испекла утром, ради чего поднялась раньше обычного.
Мане всегда было скучно в церкви, но в этот раз ей показалось, что служба затянулась намного дольше, чем всегда. Возможно, сыграл свою роль и мороз, который пробирался внутрь и пробирал до костей стоящих прихожан, так что когда Маня услышала последнее «Аминь», она даже сначала не поверила – настолько уже смирилась с мыслью, что вечно придется стоять среди робко перетаптывающихся селян и слушать попа и певчих. 
С огромным трудом Мане удалось сдержать вздох облегчения, когда народ повалил на улицу. Внешне спокойная, Маня на самом деле волновалась ужасно, и когда за воротами церкви она как бы случайно оказалась рядом Васей, ей казалось, что стук ее сердца слышен громче, чем церковный колокол.
–	Здравствуй, Вася, – Маня была уверена, что голос выдаст её моментально, но, судя по реакции Васи, он не заметил ничего необычного – или же ему просто было не до Мани.
–	Здравствуй, Маня, – ответил Вася. Маня присмотрелась к нему внимательнее и заметила, что Вася какой-то необычно бледный, а вокруг глаз отчетливо выступили тёмные, почти чёрные круги.
–	Холодно сегодня, правда? – Маня никак не могла придумать, как можно обычный разговор перевести на предложение подкрепиться. Интересно, как Пантылычиха это себе представляла? Маня вдруг поняла, что впервые за все время своего знакомства со старухой она назвала ее – пусть даже и в мыслях – не «Тетя Настя», а «Пантылычиха», и ей на секунду стало стыдно.
–	Да, правда, – механически отозвался Вася и глубже втянул голову в плечи, одновременно поднимая руками воротник.
–	Что-то ты бледный сегодня. Заболел, что ли? – Маня с ужасом понимала, что разговор катится совершенно не туда, а время, в течение которого незамужняя молодая девушка может разговаривать с холостым парнем, не вызывая пересудов, неумолимо приближается к концу. 
–	Да нет, ерунда. Просто не поел с утра, так что сейчас в кишках барабаны играют, – Васины бледные губы тронуло легкое подобие улыбки.
Упускать такой шанс было нельзя.
Ты знаешь, я тоже поесть не успела, так взяла с собой, думаю, после службы позавтракать. Угостить тебя?
–	Угости, – казалось, Вася немного удивился. – Спасибо. А тебе самой-то останется? Давай на двоих, а? – Вася сначала взял пирожок у Мани, а потом взялся за него и второй рукой, явно собираясь разломить.
–	Есть, есть, у меня есть, – поспешно ответила Маня. – Ешь, Вася, на здоровье.
Вася откусил от пирожка и начал жевать так, словно каждое движение требовало огромных затрат сил. Маню на секунду охватило какое-то странное оцепенение, а потом она поспешно начала есть свой пирожок. Если бы Маня в тот момент обернулась назад, она бы увидела, как Пантылычиха, незаметно приблизившаяся к ним в гомонящей идущей толпе, быстрым движением положила что-то в рот.

***

Васе стало плохо под вечер.
Собственно, озноб начал бить его еще с обеда, но недомогание списали на ночной приступ. Однако к вечеру Васю внезапно охватил такой жар, что тяжелые горячие капли пота непрерывно катились по его лицу и шее и моментально пропитывали рушники, которые мать меняла один за другим. 
Дальше – хуже. К ночи Васино лицо посерело и заострилось так, что начало походить на лицо покойника. Даже Васин отец, который сначала неодобрительно смотрел на сына, считая болезнь проявлением слабости, недостойным мужчины и, тем более, сына кузнеца, заволновался.
Васю бросало из жара в холод, он уже не соображал ни кто он, ни где он находится, ни кто возле него. Он постоянно вскрикивал, потом вдруг начинал что-то быстро-быстро бормотать, время от времени легко и без пауз переходя на какой-то странный язык, который еще никто никогда не слышал в Васильевке. 
Отец рвано ходил по хате, а мать сидела возле сына и держалась за сердце – она, внимательно вслушиваясь в бред Васи, вдруг в ужасе поняла, что ее сын перескакивал не на один язык, а на несколько, и мать каким-то образом понимала, что бормотание сына – это не простой бред больного. 
В потоках неясных фраз, которые волнами выплескивались в слабо освещенный лучиной полумрак обычной украинской хаты, явно чувствовались – пускай и незнакомые –  и ритм, и мелодика языка, и смысл, причем мягкий, почти нежный говор, пропитанный солнцем, вином и ленью, мог на полуслове смениться резким гортанным наречием, от которого веяло концентрацией, сталью и смертью. 
Перед глазами Васиной матери, словно вошедшей в какой-то транс, одна за другой мелькали картины, которым она не могла придумать ни названия, ни объяснения. Эта женщина родилась и всю свою жизнь прожила в Васильевке, не умея ни читать, не писать, все её познания из истории и географии ограничивались слухами и сплетнями, которые она слышала в течение своей жизни и которые касались только Васильевки и еще нескольких окрестных сел. Поэтому, как зачарованная, она просто смотрела. 
Перед ней, сменяя друг друга с невероятной быстротой, пролетали картины, выплывшие из тайников видовой памяти, в которой копились сотни тысяч лет. Они поднялись на поверхность, отозвавшись на голос сына, что продолжал бормотать на языках, многие из которых уже сотни и тысячи лет не звучали под небом Земли. 
Низкие, сгорбленные люди, покрытые густыми черными волосами и закутанные в шкуры, охотились на одних таинственных животных и бежали от других. Призрачный зиккурат, на мгновение заслонивший собой полнеба, сменился огромной недостроенной пирамидой. Каменный брус, размером больше, чем дом кузнеца, плавно плыл в воздухе над песком, и его движением управлял один человек с наголо бритой головой и резкими неприятными чертами лица, сжимающий в руке кольцо из сияющего в солнечных лучах белого металла. 
Васина мать в одно мгновение увидела, как родилось и исчезло персидское царство, как расцвели и превратились в руины города-государства Греции, как возник Рим и как римские легионы дошли до Британии. Вася продолжал и продолжал говорить, и невероятные образы продолжали и продолжали подниматься на поверхность. Странным речитативом, зацепившим сознание матери, качнула пространство мелодичная фраза, состоявшая вроде бы и из знакомых слов, но наполненная каким-то ускользающим завораживающим смыслом: «Из небыли воздвигнутся большие города».
Соборы Византии, корабли этрусков, европейские замки, татарские орды и Ледовое Побоище – все перемешалось друг с другом, все наплывало друг на друга и только откуда-то из-за декораций мира, как казалось Васиной матери, она слышала голос своего сына. Как она вдруг поняла, Вася сначала горячо убеждал кого-то, потом начал требовать, потом – звать на помощь, а потом – замолчал. Он молчал с болью, но явно дожидаясь кого-то или чего-то. 
Васина мать окончательно вошла в транс, поэтому она не заметила то, как кузнец оделся и выскочил на улицу.

***

Путь к дому Пантылычихи, который в обычное время занял бы около десяти минут, кузнец промахнул минуты за полторы. Увидев свет в окне дома Пантылычихи, он в несколько огромных шагов проскочил двор и влетел в дом, едва не сбив дверь плечом. Не сбавляя скорости, он опрокинул что-то в темном коридоре, рывком открыл дверь в комнату, сделал шаг и остановился так, будто бы налетел на стену.
Большая потрескивающая лучина уже сгорела более чем наполовину, и загибающийся огарок должен был вот-вот отломиться и упасть на белую скатерть. Но Пантылычиху это не беспокоило, впрочем, как и не беспокоило ничего больше. Старуха лежала на лавке, неестественно вывернув голову к темной иконе и далеко отбросив правую руку. Ввалившийся подбородок и четко проступившие скулы могли означать только лишь одно – Пантылычиха умерла.
Кузнец, внезапно сгорбившись, постоял немного, а потом медленно развернулся, вышел на улицу и, не закрыв за собой ни дверь, ни калитку, побрел к себе домой. 
Через несколько минут после того, как он завернул за угол, в морозном воздухе раздался быстрый скрип приближающихся шагов, и из переулка выскочил мельник, одетый в косо застегнутый кожух и сжимающий в руке шапку. Он бежал к Пантылычихе – единственному человеку, который, как ему казалось, мог ему сейчас помочь. Его дочь Маня, занемогшая после обеда и слегшая к вечеру в постель, с каждой минутой чувствовала себя все хуже и хуже, и когда мельник выскочил из дому, оставив Маню под присмотром тетки, Маня явно была при смерти.
В тот момент, когда мельник взялся за ручку двери, Маня, которой тётка как раз прикладывала ко лбу смоченное в холодной воде полотенце, резко и неестественно выгнулась. Полотенце выпало из тёткиных рук, а тётка откинулась так, что едва не завалилась назад вместе с лавкой. Секунду Маня, опирающаяся на кровать только пятками и затылком, широко раскрытыми невидящими глазами смотрела в изголовье кровати, а потом рухнула в постель и её сердце ударилось в последний раз. В то же мгновение ярко вспыхнула, чтобы через секунду погаснуть, лучина на столе в доме Пантылычихи.

***

На следующий день в доме кузнеца было тихо, как в склепе.
Знахарь, которого кум кузнеца с самого утра привез из Шульговки – села верстах в пяти к югу – молча посмотрел на лежащего Васю, на лицо, на котором под ставшей тонкой, как серый пергамент, кожей резко проступили кости черепа, и покачал головой. Знахарь над огнем в печи быстро растопил в извлеченном из своего узла черпаке кусок воска, вылил воск в миску с водой и несколько секунд пристально вглядывался в причудливо застывшие восковые узоры.
–	Слишком поздно – сказал знахарь. – Я ничем не смогу помочь. Слишком поздно – повторил он, развернулся и вышел за дверь.
Он вышел на середину улицы, выплеснул воду с воском в снег и старательно растоптал замерзающую жижу.
–	Слишком поздно, – снова повторил знахарь. Кум повез знахаря обратно, а кузнец бросился к попу. 
Поп пришел через час, взглянул на Васю и молча начал раскладывать необходимое для совершения последнего обряда. Он слишком много раз видел подобные лица, чтобы хоть в чём-то сейчас сомневаться.
Совершив ритуалы, поп оделся, ни с кем не прощаясь, вышел из хаты, и пошёл предупредить певчих о скором отпевании. Васина мать, согнувшись, сидела возле сына, а кузнец, даже не надев кожух, ушел за хату, где, дрожа от холода, впервые в жизни плакал. 
В эту минуту скрипнула калитка и во двор вошел человек.

***

Никто в Васильевке потом так толком и не смог понять, кто был этот незнакомый человек, которого не знал никто в селе, как он узнал о горе в семье кузнеца, откуда и, главное – как этот человек пришел в Васильевку в ту пору года, когда снега иногда наметало до крыш хат и добраться из села в село нельзя было целые недели. 
Внешне вошедший ничем не выделялся, такого человека увидишь – пройдешь мимо, не взглянешь. Средний рост, обычное лицо, не запоминающийся голос, обычная для здешних мест одежда, обычная обувь, шапка, котомка на плече. Так мог выглядеть любой житель Васильевки или любого другого окрестного села.
Вот только глаза у прохожего были необычные. Глубокие, немного с усмешкой, немного с грустью, и с тем, что люди называют «искрой Божьей». Васиной матери, которая, будто повинуясь неведомому зову, выглянула из дверей, показалось, что незнакомец посмотрел ей в самую душу.
–	Пустите погреться, совсем замерз, – попросил прохожий.
Из-за дома выглянул кузнец.
–	Проходи, добрый человек, – ответил он сдавленно. – Не обессудь, не до тебя сейчас. Горе у нас.
–	Вижу, что горе, – ответил прохожий.
Несколько секунд кузнец молчал, соображая, а потом резко выдохнул и глаза его начали наливаться яростью.
–	Так что же ты всё ещё здесь, раз видишь, – заговорил кузнец сначала ровно, но постепенно повышая голос. – Что же в другой дом не идешь? Или домов в селе больше не осталось?
–	Домов-то в селе много, – спокойно ответил прохожий. – Но вот горе-то у вас. Поэтому и прошусь к вам, пока горе бедой не стало. Может статься, что я смогу помочь вам.
Кузнец шагнул к названному гостю, но его жена, следуя внезапному порыву, схватила его за руку.
–	Пусть проходит, – сказала она, и в голосе её зазвенела надежда.
Кузнец несколько секунд стоял неподвижно, затем посторонился, давая гостю дорогу. Когда незнакомец вошел в дом, кузнец с женой вошли вслед за ним, чувствуя, как в их душах просыпается безумная вера в чудо.
Незнакомец внимательно взглянул на Васю и повернулся к его родителям.
–	Можно начинать, вот только тянуть нельзя, времени осталось совсем чуть. Потом даже я не смогу ничего сделать.
–	Что тебе нужно, незнакомец? – не веря тому, что он слышит, спросил кузнец.
–	Мне нужно, – неожиданно твёрдо ответил гость, – чтобы никто не вмешивался и не смотрел за тем, что я буду делать. Вы все выйдете из хаты, даже нет – все идите за ворота, можете пойти к соседям – но только чтобы никто ни в коем случае не приближался к дому до тех пор, пока я не позову. Вы поняли? – чтобы здесь не случилось, чтобы вам не почудилось, что бы не услышали или не увидели – ждите моего зова до того, как войти. Иначе – пеняйте на себя.
–	А ты… Ты не причинишь ему вред?.. – чувствуя, что нужно что-то спросить, и не зная, что, спросил кузнец.
Гость внимательно посмотрел ему в глаза.
–	А ты что, думаешь, что ему может быть хуже? Ты думаешь, что сейчас и ему, и вам есть что терять?
Кузнец открыл было рот, чтобы что-то ответить, но его жена вцепилась ему в локоть и с удивившей кузнеца силой поволокла к выходу.
Задержавшись на секунду в дверях, кузнец повернулся к незнакомцу.
–	Как тебя звать-то, незнакомец? Кому в помощь святых молить?
Гость пожал плечами.
–	Да как назвал, так и зови – незнакомцем. А святых молите в помощь сыну – сейчас она ему нужнее.
Когда за кузнецом захлопнулась дверь, незнакомец присел на лавку возле Васи. Он достал из котомки и зажег свечу, положил на подушку возле Васиной головы маленькую иконку, а затем сел, широко расставив ноги, упершись локтями в колени и расслабленно свесив голову. 
Если бы кто-то сейчас увидел его стороны, то решил бы, что сидящий на лавке человек просто задремал после тяжелого дня.
 
***

Когда Вася потерял сознание – спустя несколько часов после того, как он вышел из церкви и съел злосчастный Манин пирожок – он вдруг увидел бесконечность того, что привык считать своим «Я», самим собой. Вася вдруг понял и вспомнил все, сначала даже растерялся, а потом улыбнулся всем своим прижизненным страхам, как улыбается взрослый, вспоминая детские суеверия. 
Вася сосредоточился и приготовился раскрыться навстречу тому, что было его домом, его Создателем и одновременно – им самим, но тут ему показалось, что сзади в ребра с двух сторон вонзились раскалённые кинжалы – это в него впилась Пантылычиха. Вася вздрогнул от приступа страха, автоматически возникла мысль об убежище, и он тут же оказался в каком-то углу без входа и выхода, созданном так некстати проявившимся всемогуществом чистого сознания.
Одним моментальным восприятием Вася охватил всю ситуацию. Он понял роль Мани в этой истории, понял замысел Пантылычихи, понял, какую страшную ошибку совершил, когда в момент исполнения любого желания, которое, как он теперь знал, обязательно бывает у каждого человека после каждой его смерти, сильнее всего захотел идеального убежища. 
Вася понял, что сознание старухи пытается навсегда стать неотделимой частью его сознания, что он, Маня и Пантылычиха – это все, кто остались здесь, в этом еще не оформившемся пространстве и времени от привычного Васиного мира. Вася едва подавил в себе новую волну ужаса. 
Собрав все силы, корчась, как от боли, от присутствия Пантылычихи и ощущения близости Мани, Вася стал просить о помощи ту силу, которая создала его и которая теперь была так далеко. Вася понимал, что если он сейчас поддастся страху или тоске, то все может стать намного, намного хуже. И Вася молил так, как не молил никогда в жизни, вкладывая в свои безмолвные призывы всего себя.
Через мгновение, которое показалось вечностью, пришел ответ. Вася понял, что его просьба услышана, и что помощь придет обязательно. Но вот сколько ему придется ждать там, где еще нет времени, Вася понял не сразу, а когда понял, ужаснулся. 
Помощь будет, но ждать ее придется – сознание Васи лихорадочно работало, осваиваясь с новыми понятиями, которые оно не помнило при жизни и которые теперь нахлынули со всех сторон – ждать придется около пяти миллиардов лет.
Вася едва подавил в себе волну отчаяния. Для того, кто привык к тому, что ему всего восемнадцать, пять миллиардов лет казались бесконечностью. Васе срочно нужно было занять чем-то себя, как-то отвлечься от осознания присутствия Пантылычихи и дуры Мани, заварившей, как теперь знал Вася, всю это кашу. 
При мысли о таком долгом соседстве, от боли в самых недрах души, от осознания того, что с ним сделали и от вцепившейся в него трясущейся Пантылычихи, исходящей страхом, ненавистью и безумием, Вася едва не сходил с ума, проклиная свою природную впечатлительность. Вася понимал, что он не может ждать – у него на это просто не хватит сил. Он едва не пожалел о бессмертии.
И тогда, когда Вася был на пике отчаяния от всего происходящего, в самом его сердце внезапно всплыл ответ. Вася вдруг понял, что на самом деле означают казавшиеся непонятными при жизни библейские тексты. Он вспомнил строки из Бытия, которые так любил к месту и не к месту повторять поп, и успокоился. Теперь было ясно, что делать дальше.
–	Да будет Свет, – сказал Вася. И вдруг – был Свет.
В темное мрачное ничто, в котором оказался Вася, Свет принес надежду. Ждать нужно было очень и очень долго, но теперь было не так страшно, потому что было, чем себя занять.
Из Света возникли пространство и время, солнечная система и планета Земля, что строило Васино сознание по воспоминаниям, всплывающим из той его части, которую много позже назовут «коллективным бессознательным». Всё было так же или почти так же, как на Земле, на которой родился Вася. Суша отделилась от моря, земля покрылась растениями, леса и луга, горы и моря населились живыми существами, а потом, как знал Вася, должны были появиться люди.
И в этом новом мире сын кузнеца решил стать по очереди  каждым камнем и каждым деревом, каждой звездой и каждой каплей воды, каждым порывом ветра и каждой снежинкой, каждой птицей и каждой рыбой, каждым животным и потом – каждым человеком. Вася решил не спеша ощутить себя каждой частичкой, из которой состоял этот странный мир, созданный благодаря девушке и ведьме и для спасения от девушки и ведьмы. Теперь Васе, превратившемуся из сына кузнеца в создателя целой Вселенной, оставалось только ждать.
Времени было достаточно. 
И последнее, что ощутил Вася перед тем, как спрятаться в этом мире – это то, как вдруг он почему-то захотел забыть обо всём, что с ним произошло перед смертью. В последний момент Вася внезапно с ужасом понял, что его желание было на самом деле не его, а подброшено ему Пантылычихой. Остановить что-либо было невозможно, но еще можно было подкорректировать – и Вася, поддаваясь внезапному наитию, успел изо всех сил пожелать вспомнить всё тогда, когда придет помощь. Потом он не помнил ничего.
И вслед за ним в его кошмар рухнул человек, сидящий в расслабленной позе на лавке возле кровати, на которой лежал умирающий юноша – на другой планете Земля, в другой Галактике, в другой Вселенной, в доме кузнеца в селе Васильевка.

***

Предания о Странниках существуют у всех народов. Люди всегда боялись Странников – люди всегда боятся неизвестного и непонятного. И, тем не менее, люди всегда ждут Странников и ждут от Странников чуда, спасения и надежды. Правда, время от времени люди побивают приходящих Странников камнями или распинают их на кресте. И, успешно разделавшись с очередным Странником (Мессией, Пророком или как-то ещё), люди тут же поднимают головы к Небесам и снова начинают молить о новом Посланнике.
Возможно, именно поэтому Странники редко действуют в открытую. Новое направление в искусстве, новый виток развития науки, новый взгляд на мир, как самое крайнее средство – новая религия – всё это проявления «аварийных» случаев. Зачастую Странники предпочитают действовать тихо, незаметно, проходя в игольное ушко, выглядя  спокойно и среднестатистически. И только по взгляду, в котором заметна Божья искра, можно понять, что человек, которого вы видите – возможно, не самый обычный человек.
Незнакомец, который пришел в Васильевку в тот момент, когда умирал сын кузнеца, был одним из Странников. Он прошел столько миров, Вселенных и Галактик, что уже не всегда сразу мог вспомнить их число. На этой планете он был мимоходом,  в события старался не вмешиваться, предпочитая роль наблюдателя. 
Мощная вспышка энергии, наложенная на рисунок ситуации, который он не видел никогда, привлекли его внимание. Он оставил свою роль индейца, растворившись в ослепительном свете (вдохновив тем самым всё «своё» племя на яростное, до последнего человека сопротивление бледнолицым), и через мгновение был на другом континенте.
Когда Странник сел возле хрипящего Васи, он сразу понял, что здесь происходит нечто необычное. Он сел на стуле поудобнее, расслабился, и, настроившись на вибрации Васиного сознания, ушёл в его кошмар.
В одно мгновение он понял все. Замысел ведьмы не мог не вызывать восхищения – она, необразованная деревенская шаманка, злая, жестокая, панически боящаяся смерти, додумалась до того, до чего не смог додуматься никто за всю историю существования этой Вселенной. Вечность была всегда, но кроме нее не было ничего вечного, ни одного мира, ни одной личности. 
И вот – появилась отравленная страхом личность, которая решила не только сохранить себя, но и сотворить вечный мир. Эта мысль до сих пор не приходила в голову даже богам, которые жили в бесчисленных мирах, что возникают из и исчезают в той Вечности, которую Странники называют Всё, или – Род.
Как бы ни была безумна цель старухи, за идею она заслуживала если не прощения, то хотя бы смягчения наказания – эта мысль промелькнула в сознании Странника. Затем он настроился на восприятие только что зародившейся и уже оформляющейся реальности, чтобы найти в ней Васю, который звал на помощь так, что переворачивал все информационные поля.
Сейчас позвавший на помощь – перед внутренним взором Странника молниеносно пролетали вереницы личностей, которые жили, живут или будут жить в этой искусственной Вселенной – сейчас он находится в… Странник локализовал точки в пространстве и времени, но дальше видеть не мог. Практически со стопроцентной уверенностью можно было сказать, что Вася – один из четырёх человек, живущих на окраине города, но кто именно – чтобы определить, приходилось вписываться в эту реальность.
Это значило, что сознание Странника будет ограничено, практически погашено органами чувств, доступными среднему обитателю этой реальности. Иначе более точно работать с реальностью нельзя – чтобы действительно понимать, что такое белая горячка и как её лечить, нужно хотя бы раз пережить её самому.
Странник выбрал точку, над которой светился знак Перехода, и настроился на его вибрации.

***

Пространство качнуло, закружило, и Странник оказался в небольшой комнате с выкрашенными в тускло-жёлтый цвет стенами. В комнате находился полированный коричневый стол, за которым сидел человек в форме, с другой стороны стола стоял стул, на котором сейчас сидел Странник – в виде мужчины лет за пятьдесят с незапоминающейся внешностью, одетого в серый пиджак и брюки. 
Слева от стола всю стену занимал шкаф, заполненный рядами папок и толстых книг казённого вида. За спиной у человека, сидящего за столом, стоял тяжелый крашеный сейф с бездонной замочной скважиной. На столе лежала газета, на которую человек за столом положил толстый конверт, вынутый из верхнего ящика. Странник перестал разглядывать комнату и посмотрел на своего собеседника.
Это был неприметный мужчина в форме… Странник глубоко вдохнул воздух, втягивая вместе с ним информацию. В этом мире господствует пирамидальное общество в завершающей фазе, человек в форме принадлежит к высшей вооружённой касте, которая охраняет неприкасаемость устройства общества, на здешнем языке она называется Служба Безопасности. В базовых понятиях – жрецы, скрывающие знания от низших каст и нейтрализующие потенциально опасных для строя личностей. Мужчина за столом принадлежит, как понял Странник, к младшей иерархии высшего командного состава своей касты.
–	Полковник Сердюк, Служба Безопасности, – буднично представился до того молчавший собеседник, словно прочитав мысли Странника.
Вместо ответа Странник указал взглядом на конверт на столе. 
–	Так точно, – улыбнувшись, сказал полковник. – В этом конверте Ваши паспорт, свидетельство о рождении, медицинская карточка, аттестат, диплом, трудовая книжка и идентификационный код. Также в конверте записная книжка с телефонами ваших друзей, письма и открытки, свидетельство о браке, свидетельство о разводе, краткие биографии ваших детей и внуков, наличные деньги, кредитные карты, и документы на квартиру, которую вы приобрели в одна тысяча девятьсот семьдесят четвёртом году. Квартира из оперативного фонда, продавать, дарить или обменивать её раньше, чем через год не рекомендуется – у БТИ могут возникнуть вопросы.
–	В течение двадцати четырёх часов, – продолжал полковник, и было заметно, что эти слова он уже говорил десятки, а то и сотни раз, –  данные о вас будут внесены во все государственные базы данных, и через сутки вы сможете устраиваться на работу, пользоваться кредитными картами или осуществлять предпринимательскую деятельность. С того момента с точки зрения государства вы будете существовать с самого своего рождения.
Странник молча кивнул в ответ, взял со стола конверт и, не раскрывая, положил во внутренний карман пиджака. Полковник достал из стола напечатанный мелким шрифтом формуляр, пластмассовую ручку и положил их перед Странником. Затем налил себе из графина треть стакана воды и сделал глоток. Он явно готовился к долгой заученной речи. 
–	Добро пожаловать на Землю! – как-то банально начал полковник. – В настоящий момент Вы являетесь гражданином государства Украина. Ваш статус гостя на планете, кроме прав, предоставляемых Вам, не освобождает Вас от обязанностей, которые накладываются на всех гостей планеты независимо от государства прибытия.
–	Вы не имеете права нарушать местное законодательство. В конверте лежит Уголовный Кодекс нашего государства со специальными комментариями для прибывающих, советую ознакомиться с ним сразу, дабы избегнуть недоразумений. Вам даётся три месяца на адаптацию, в течение которых будут закрываться глаза на незначительные нарушения законодательства. В любом случае вы по полной строгости будете отвечать за преступления, направленные против государства, а также за убийство человека, независимо от его (полковник снова улыбнулся) кастовой принадлежности.
–	Вы в любом случае не имеете права, – продолжал полковник, – материализовывать в этом мире любое оружие массового поражения и любые технические приспособления и комплексы, предназначенные для уничтожения любой боевой техники. Вам разрешено материализовывать только местное холодное или короткоствольное нарезное или охотничье гладкоствольное огнестрельное оружие, и только в целях охоты или необходимой самообороны. О любом подобном случае вы должны докладывать в течение сорока восьми часов в соответствующий отдел Службы – телефон отдела круглосуточной связи в конверте. Теоретически вы можете проигнорировать это требование, так делается часто, но тогда, если в процессе следствия дело будет передано нам и мы первыми выйдем на вас, вам будет проблематичнее доказать необходимую самооборону. 
–	Запрещено материализовывать любое имущество, которое требует государственной регистрации прав собственности. Материализация денежных средств и их аналогов разрешается только в пределах, обеспечивающих пропитание, лечение, оплату коммунальных услуг и покрытие базовых бытовых и культурных потребностей. По итогам года вы обязаны подать декларацию о приблизительном количестве материализованных денежных средств и их аналогов в соответствующий отдел Службы – адрес и телефон в конверте. От себя – не рекомендую этот путь, с вашим уровнем развития вы всегда сможете создать себе легальную нишу с практически любым желаемым уровнем дохода. Добавлю снова от себя – в нынешнем бардаке это сделать несложно. 
–	Вам также запрещено материализовывать или любым путём изготавливать любые неизвестные на Земле наркотические и психотропные, а также вообще любые запрещённые к свободному обороту химические препараты.  
–	Пожалуйста, сейчас будьте особо внимательны, – полковник посмотрел в глаза Страннику. – Вам запрещено создание произведений литературы, а также организация сект и религий, явно и однозначно указывающих читателю или последователю путь к пробуждению, то есть – к Просветлению. В случае создания произведения или организации группы в передаваемой информации должна быть как минимум одна недоговоренность, или завуалированность, желательно – две или три. С этим шутить не стоит – за этим следят серьёзно, вплоть до ликвидации.
Странник поднял брови. Такого он ещё не слышал.
–	Это привилегия местных жителей, – ответил полковник на немой вопрос. – Если новый Путь открыл кто-то из своих – одно дело, гостям вмешиваться в дела Земли запрещено. У нас свои законы, и официально мы не входим ни в какие союзы.
–	Картины или музыка? – впервые за всё время заговорил Странник.
–	Это можно, – ответил полковник. – Только сейчас такое время, что всё равно никто не обратит на них внимания, а если и обратит – то не поймёт. И ещё – старайтесь не попадать в поле внимания телевидения, с этим могут быть дополнительные сложности.
Полковник замолчал и откинулся на стуле. Странник вопросительно посмотрел на него.
–	У меня всё, – улыбнулся полковник. – У нас сейчас ночь. По коридору налево, вниз на первый этаж, там увидите. Пакет покажете охраннику, это пропуск на выход. Машина отвезёт вас домой, и с того момента вы – полноправный житель Земли, гражданин Украины. Еще раз добро пожаловать! Пожалуйста, распишитесь в ознакомлении – здесь и здесь. И здесь – что претензий к встрече и к инструктажу не имеете. Извините, чаю не предлагаю – Вы последний за смену, я и так пробыл на час дольше – Вас ожидали…
Обычный человек шёл по коридору учреждения, глядя в окна на серый ночной снег. Внутри шевелилась какая-то подсказка, какое-то странное сочетание звуков. Странник направил внимание на импульс внутри себя, позволяя ему развернуться в слова. «Кокаин… Наркотик, кристаллический порошок белого цвета, добывается из… Чёрный… Чёрный…». Точно – «Чёрный кокаин». Что это?

ГЛАВА 2. «ЧЁРНЫЙ КОКАИН»

Памяти группы «Трагічний сніжок»
Группа «Чёрный кокаин» дебютировала с редким триумфом. Это событие произошло в середине девяностых, в Каховке, на отборочном туре областного рок-фестиваля, который организовали бывшие сотрудники обкома комсомола.
Мероприятие проходило во Дворце культуры. На Ленина, глядевшего поверх надписи «Партия – наш рулевой» на сцену с пьяными рокерами, почти никто не обращал внимания, только иногда косились милиционеры, окружавшие ложу, в которой сидело жюри фестиваля. В жюри вошли: бывший заместитель первого секретаря обкома комсомола Андрей Думанский по прозвищу «Дрон Дум-дум», владелец магазина радиотехники Георгий Александров («Жора-Копенгаген»), патриарх местного рок-клуба Василий Геращенко («Вася-Cорок градусов») и хозяйка престижных курсов «Бизнес-вумен» Клавдия Геннадиевна Прут, в совсем недавнем прошлом – широко известная в криминально-милицейских кругах «Клава-клофелинщица».
Жюри уже устало. Наверное, каждая местная группа казалась себе прорывом в рок-музыке, но все они были похожи друг на друга, как похмелья. Пафосные пьяные молодые и не очень молодые люди плохо играли и плохо пели о пачках сигарет, поверженных демонах, казачьей вольнице и скором расцвете страны. 
К третьему часу выступлений делал умное лицо и какие-то пометки в блокноте только Дум-дум, остальные развлекались, как могли.  Жора невзначай демонстрировал всем подряд свой мобильный (один из первых в Каховке, огромная «Nokia»), Клава курила длинный коричневый «More», а Сорок градусов спал, уткнувшись лицом в раскрытый блокнот. Дум-дум пробежал глазами длинный список с названиями групп, и глаз почему-то зацепился за название «Чёрный кокаин». Они должны были выступать через две группы.
Очередные рокеры зачем-то упомянули в припеве Павла Зиброва, барабанщик сбился и изо всей силы ударил по тарелке. Резкий звук заставил вздрогнуть Жору и икнуть Васю-Сорок градусов. От этого же звука в гримёрке вздрогнул  бас-гитарист группы «Чёрный кокаин» по кличке Чука, который вертел в руках бутылку из-под лимонада, до половины наполненную мутной вязкой жидкостью. Чука дольше всех в группе не верил, что напиток, приготовленный «бабкой», которую нашёл солист Хорёк, подействует. А теперь вдруг поверил.
Шансов на победу в конкурсе у «Чёрных кокаинщиков» не было изначально. Группа из маленького городка, практически посёлка, могла порадовать разве что завклубом, и за всю свою полуторалетнюю историю написала четыре песни и выучила семь чужих. Как оказалось, все запасы креатива ушли на название. Чужие песни на конкурсе петь не полагалось, а свои были совсем плохими – это признавали даже авторы, Хорёк и гитарист по кличке Огромный. Творческие муки, разбавленные спиртом «Ройял», портвейном и коноплёй-дичкой, сваренной в молоке, не давали ничего, что было бы не противно играть даже без зрителей. 
Подавая заявку на конкурс, рокеры были уверены, что муза осенит, оценив перспективы, но муза всё не осеняла. За неделю до конкурса ситуацию подытожил Чука. Он, обычно молчавший и с явным удовольствием игравший на своём басу всё, что пытались протащить в репертуар остальные участники, вдруг посередине песни начал часто лупить одну ноту, а когда остальные удивлённо повернулись к нему, засунул медиатор за струны и сказал: «Хлопци, трэба хыт, бо буде жопа». 
Всё говорило о том, что будет именно так. Дни шли, жопа приближалась, а хита всё не было. И вот за три дня до концерта Хорёк приехал на репетицию на своих «Жигулях-шестёрке», вошёл в каморку, выдернул из розеток все шнуры и поманил рукой изумлённый коллектив.
–	Едем за хитом, – сказал Хорёк, и спорить с ним почему-то никто не стал. «Чёрный кокаин» в полном составе залез в «Жигу», развалился на сиденьях, закурил, и машина со скрипом выскочила из сонного городка куда-то в направлении убогих окрестных деревушек.
–	Хорёк, куда мы едем? – первым не выдержал Тупа.
–	За хитом, – отрезал Хорёк. 
–	Это мы поняли, – сказал Тупа. – Но куда именно мы едем за хитом?
–	К тёте Насте, к «бабке» одной. Мне тётка посоветовала. Говорит, тётя Настя может помочь в чём угодно.
Огромный с сожалением посмотрел на Хорька.
–	Всё, Хорёк, добухался. Тебя же предупреждали – не мешай план с водкой, будет плохо. Тебе бы закодироваться хотя бы на месяц – иначе тебе никакая «бабка» не поможет.
Хорёк пожал плечами.
–	Час на дорогу туда, час обратно, и сколько-то там. Времени займёт немного, а лично у меня идей больше нет. Если ты такой умный, придумай песню по дороге, буду только рад. 
Огромный промолчал. Тупа посмотрел на Чуку и тоже промолчал, а Чуке было всё равно, куда ехать – он любил кататься на машине.

***

Минут через сорок машина въехала в какое-то серое село, словно придавленное кривым лесом за дорогой. Пропетляв по главной улице, они выехали к окраине, к небольшой хате, стоявшей на невысоком холме, словно отдельно от всех домов. Когда машина остановилась у тронутых ржавчиной ворот, Чука почувствовал, что что-то как будто не так, как должно быть. И только через минуту он понял, что именно – за воротами не залаяла собака.
В это время Хорёк вышел на улицу, прогнулся в пояснице, несколько раз махнул руками и поманил коллег. «Чёрные кокаинщики» вылезли из «Жигулей» и робко остановились возле ворот. Хорёк по-хозяйски постучал перстнем в виде черепа по воротам, и из дома почти сразу выглянула полная коренастая женщина с лёгкой равнодушной улыбкой на губах и пронзительным взглядом.
–	А, Вася, приехал, – протянула она. – Проходите, не стойте, как неприкаянные.
И ушла в дом.
Хорёк открыл калитку и сделал приглашающий жест, явно издеваясь над внезапной робостью товарищей. Первым шагнул Чука, за ним потянулись остальные. Пройдя через вроде бы и не неряшливый, но какой-то холодный и пустой двор, они вошли в низкую дверь, прошли через завешанный пучками трав коридор и оказались в главной комнате, удивлённо разглядывая обстановку.
Слева от входа был виден дверной проём, закрытый занавесками, после него была печь. Прямо напротив двери у окна стоял шкаф, справа был сервант, возле него – большое немецкое пианино. Почти в центре комнаты стоял круглый стол, за которым сидела хозяйка, внимательно глядя на гостей.
–	Это тётя Настя, – сказал Хорёк товарищам. – Тётя Настя, как и говорил – мы все в сборе.
–	Вижу, – ответила хозяйка. – Все четверо. Вот и хорошо. Присаживайтесь, – она показала рукой на стулья вокруг стола. – Сейчас я вас квасом угощу и расскажете, с чем пришли. В общем я всё знаю, но поговорим ещё раз и со всеми.
–	Здравствуйте, – пробормотал Чука и сел за стол. – За ним подсели к столу Тупа и Огромный, а Хорёк, повинуясь движению бровей хозяйки, полез в холодильник за банкой мутного домашнего кваса, потом в сервант за стаканами. Он явно был здесь частым гостем.
Хозяйка по очереди посмотрела в глаза троим, сидящим за столом, а затем рассмеялась.
–	Ну, здравствуйте. Сразу к делу. – Хозяйка подождала, пока Хорёк расставил на столе стаканы с квасом и тоже сел, затем чокнулась стаканом со всеми по очереди. – Говорите. Хотя, хотите обижайтесь, хотите – нет, но нового вы ничего не скажете. Деньги, похоже, вас интересуют, но не сильно. Пока, по крайней мере. С девками наверняка и так всё хорошо – опять же, пока. Злейших врагов нажить вряд ли успели. Значит, славы захотели?
–	Победить в конкурсе хотим. Отборочный тур областного фестиваля, – сказал Тупа, и ему показалось, что эти слова совершенно неуместны здесь, в старой хате, в которой о цивилизации напоминали только электрические лампочки и пианино. Вас, наверное, удивляет, что мы к вам пришли с этой просьбой?
–	Ничуть не удивляет, – ответила тётя Настя. – Ко мне приходят, когда хотят кого-то заполучить, кого-то со свету сжить, или денег и славы. У славы могут быть разные формы, но суть-то всегда одна – вы хотите, чтобы на вас смотрели, чтобы вами восхищались, чтобы вам поклонялись и завидовали. Достичь этой славы вы хотите через музыку – точнее через то, что сейчас называют музыкой.
–	Не совсем, – сказал Тупа. – Для нас эта победа – шанс вырваться, пробиться… Вы не понимаете.
Тётя Настя слушала его с искренним интересом.
–	Почему же не понимаю? Я прекрасно понимаю, чего вы хотите, хоть и в глухом селе живу. Правда, не понимаю, зачем вам это. Что вы будете делать с этой самой славой? Красоваться перед толпой? Зачем? Все ведь знают, как живут музыканты. Неужели вам нужна их жизнь? Чего вам в вашей не хватает?
–	Денег, – честно ответил Огромный. – Слава – это когда тебя все знают и покупают твои диски и кассеты, а ты с этого получаешь много-много денег.
–	И что? – улыбнулась тётя Настя. – Что делать-то с деньгами такими будешь? Пить дорогое пойло? Так оно от дешёвого только этикеткой и отличается. Самогон в селе хоть ясно из чего сделан, а горючка магазинная даже страшно представить, из чего. Девки упадать за тобой будут? Так больше четырёх за ночь тебе не осилить, сколько бы их не упадало. Машину дорогую? Ну, коляска самобеглая, только что больше и дороже той, на которой приехали. Ещё что?
–	Найдем что, – нервно вставил Хорёк.
–	Найдёте, – согласилась тётя Настя. – На свою голову. Стоит ли жизнь потратить на это?
–	Стоит, – влез в разговор Тупа. – Мы давно уже решили.
Тётя Настя пожала плечами.
–	Что ж, будь по-вашему. Получите, о чём просите. Плата у меня небольшая, а на результат пока никто не жаловался. Только вы должны точно сказать, чего именно хотите.
–	Я скажу! – снова влез Хорёк. – Я точно придумал, как сказать. Значит, мы хотим вот чего. Первое – победить через три дня на конкурсе со своей песней, и такой, чтобы – ух! Чтобы песня на века была! Точно?
Чука, Тупа и Огромный кивнули, как один.
–	Второе. Мы хотим, чтобы мы выступали «на ура» столько, сколько будем хотеть сами, чтобы нас все наши выступления сопровождал успех такой, какой мы сами бы и не ожидали. Каждый раз!
Чука удивлённо посмотрел на Хорька, но тётя Настя слушала совершенно обыденно, правда, ни на секунду не спуская с Хорька глаз.
–	И третье. Мы хотим быть культовыми рокерами до самой смерти!
–	И до смерти выступать в этом составе! – выпалил Тупа, смутился, но у коллег, похоже, возражений не было.
–	Это всё? – спросила тётя Настя, пристально посмотрев в глаза каждому гостю.
–	Всё, всё, всё, всё, – пробормотали гости.
–	Хорошо, будет так. Только вы должны согласиться с тем, что вся ответственность за выполнение желания лежит на вас. Вы согласны?
–	Согласны, – ответил Хорёк.
–	Я сейчас всех спрашиваю, – как-то очень серьёзно сказала тётя Настя.
–	Согласны, согласны, – повторили будущие рок-звёзды, которые до сих пор не могли понять, смеяться им над происходящим или готовиться к пожизненному бремени славы. 
–	Точно согласны?
–	Согласны!
–	Я вас третий раз спрошу. Вы согласны, что вся ответственность за выполнение вашего пожелания ляжет на вас?
–	Да согласны! – почти прокричали Тупа, Хорёк и Огромный, а у Чуки почему-то вдруг пересохло горло и он только невнятно пошевелил губами, но ничего не сказал. Тётя Настя молча взглянула на него, затем встала из-за стола и подошла к пианино.
–	Слушайте мотив, – она наиграла мотив, несложный, но запоминающийся. – Четыре аккорда, разберётесь. Сейчас соло. Его сыграете вначале и после второго куплета. После второго соло – модуляция на два полутона, после третьего куплета – ещё раз модуляция, и в конце опять соло. А вот слова, – тётя Настя взяла протянула Хорьку сложенный вдвое тетрадный листок. – Как и просил – песня на века.
Хорёк на минуту ушёл в чтение.
–	Обалдеть, – сказал он и протянул текст товарищам. – Классный текст. И музыка хорошая.
Текст действительно был классный. На рокеров вдруг повеяло тем щемящим духом свободы, пофигизма и стёба, благодаря которому затёртые кассеты с песнями, записанными в пьяных московских, питерских и свердловских кухнях, становились откровениями на долгие годы.
–	Дуже добре, – сказал Чука, единственный в коллективе, кто вырос не в русскоязычном посёлке, а в селе, и поэтому до сих пор говорил на невероятном суржике. – Дуже добрий текст. Та й музыка тэж.
–	А кто это написал? Вы, тётя Настя? – вдруг заволновался Хорёк.
–	Нет, не я, – ответила хозяйка.
–	А кто? Кто? Вдруг всплывёт, что песня – не наша?
–	Не волнуйся, – похлопала его по руке тётя Настя. – Не всплывёт.
Но Хорёк волновался, и волновался сильно.
–	Ну а вдруг всплывёт? Что тогда? Всё насмарку?
–	Не всплывёт, – повторила тётя Настя. – Я всегда выполняю обещанное. Не переживай, никто на фестивале не узнает, что песня не ваша. Её написали очень давно, на другом языке, и того, кто сочинил, уже давно нет на свете.
–	Не понял, – протянул Огромный. – Песня-то, хоть и называется «Баллада о каменном лесе», но она же про рок! Разве «очень давно» люди знали, что такое рок?
–	Знали, – ответила тётя Настя. – Просто это слово другое означало. Не музыку. Для кого-то, правда, музыку – вот, как для вас.
–	А что оно значило тогда?
–	Точного перевода на русский язык нет, но что-то вроде судьбы, предназначения, но того предназначения, которое человек выбирает сам.
Получив текст, и пару раз напев мотив и партию соло, Хорёк сунул тёте Насте несколько купюр и начал подталкивать товарищей к двери.
–	Хлопцы, хлопцы, нам пора. Едем, репетировать нужно. Хорошая песня, жаль будет сыграть плохо. Пора!
–	Не переживай! Сыграете хорошо! – впервые за весь разговор рассмеялась тётя Настя, убирая деньги в карман передника. – Только вот ещё что. Это нужно будет выпить перед выступлением. Всем! – подчеркнула она, и снова посмотрела на Чуку.
Тётя Настя вытащила из серванта лимонадную бутылку, до половины наполненную какой-то мутной жидкостью, и протянула её Хорьку.
–	Выпьете перед самым выходом, одновременно – в стаканы разольёте – или из бутылки, но сразу друг за другом.
–	Что это? – беспокойно спросил Хорёк.
–	Отвар коры, настой из жабы! – снова рассмеялась тётя Настя. – Не яд, не бойся. Напиток певцов, его называли «мёд поэзии» или«вино Одина». Его пили некоторые древние скальды перед выступлениями, и их пальцы приобретали ловкость, а голоса – глубину и силу.
Хорёк закусил губу и покосился на товарищей, затем посмотрел на тётю Настю.
–	А это обязательно?
–	Если хотите сыграть так, чтобы вас запомнили навсегда, то да. Если нет – репетируйте на здоровье, у вас ещё целых три дня. 
–	За три дня мы нарепетируем, – мрачно сказал Огромный. – На вас одна надежда, тётя Настя. Если эта штука действительно поможет.
–	Поможет, – ответила хозяйка. – Кстати, такой точно напиток пил и тот, кто придумал слова к вашей песне.
–	Хто це був? – встрепенулся Чука.
–	Один скальд, он давно умер, – сказала тётя Настя. – Очень давно.
–	А как его звали? – Хорёк успел взяться за ручку двери, но остановился.
–	Одноглазый Волк его звали, – ответила тётя Настя. – Однажды он оказался в каменном лесу, потом эту балладу написал… В общем, длинная история.
–	Вы-то откуда всё это знаете? – недоумённо спросил Тупа.
–	Какая разница? – пожала плечами тётя Настя. – Вам уже действительно пора.

***

–	Чука, твоя очередь! – покачивающийся Хорёк толкнул Чуку в плечо лимонадной бутылкой, и тем самым вернул из воспоминаний в гримёрку. Чука моргнул и осмотрелся по сторонам, словно не понимая, где он. Группа «настраивалась» на дебют. Огромный курил, Тупа ритмично щёлкал барабанными палочкам друг о друга, а Хорёк, сжимающий в руках бутылку от тёти Насти и пластиковую бутылку с самогоном, раскачивался так, что непонятно было, как он вообще стоит на ногах.
Хорёк начал пить ещё с обеда, и теперь допился до того состояния, когда с каждым новым глотком уже больше не пьянел, а все глубже погружался в какой-то мерзкий кураж. Чука и Хорёк не раз дрались в детстве, но сейчас Чука впервые чувствовал, что хочет ударить Хорька по-настоящему сильно. 
–	Нэ хочу, – отрезал Чука. – Пый сам.
–	Да я уже, и мы все уже! – набычился Хорёк. – Сказано было – выпить всем перед выходом на сцену.
–	Та й пый. Я не буду.
–	Как это? – глаза Хорька начали наливаться тупой злобой.
–	Та отак. 
–	Хорёк, уймись, – встрял в разговор Огромный, который часто разруливавший конфликты в группе на начальной стадии. – Чука, ты чего?
–	Ничого. Сказав, шо пыты не буду, та й усе.
–	Ну и не надо! – вдруг взорвался Тупа и стукнул палочками так, что чуть не сломал их. – Хорёк, отстань от Чуки.
–	Но мы-то пили! – скривился Хорёк. – Все пили, как и было сказано. Он что, выступление хочет нам сорвать?
–	«Вин» ничого не хоче! – обозлился Чука. – «Вин» и так зыграе всэ, шо трэба, бо в «нього» ничого важкого немае. Цэ вам треба хвылюватыся – тоби спиваты, падлюци пьянючий, а йому соло граты. А свои тры ноты я якось злабаю.
Огромный и Тупа смотрели на Чуку с изумлением, а Чука на них – почти неприязненно. За весь день Чука выпил только полбутылки пива, в то время как остальные осушили полуторалитровую бутылку самогона и сейчас допивали вторую. Чука впервые так «выделился» из коллектива и, возможно, дело было в разных степенях опьянения. Хотя… 
Огромный и Тупа были просто крепко нетрезвыми, но это состояние для них было частым, почти обычным. А вот в Хорька последние пару часов словно черти веселились, и он не только достал коллег, но и почти успел устроить пару драк с другими группами, с которыми «Чёрный кокаин» делил гримёрку. И только после того, как Хорёк, Тупа и Огромный выпили «напиток скальдов», у всех троих появилось что-то общее – лица покраснели и перекосились в каких-то непонятных, но похожих гримасах.
–	Чука, ну чего ты… – удивлённо повторил Огромный. – Что тебя зацепило-то?
–	Да ничого… Сказав, шо не буду пыты, так не буду. Якщо шо комусь не подобаеться – нехай бере баса та й сам грае мою партию. Я сказав усе.
–	Ребята, не нужно, что вы? – Тупа взял Чуку и Огромного за локти. – Если правда то, что нам бабка обещала, нам всю жизнь этим составом выступать. Ссориться-то зачем?
–	Хера лысого я с этим дебилом буду играть! – вылез из-за Тупы Хорёк. – Возьму бас и сам сыграю, а затем нормального басиста найдём! Да пошёл…
–	Хорёк, заткни пасть, – негромко сказал Огромный таким тоном, что Хорёк моментально замолк. 
–	Ребята, стоп! – Тупа выхватил у Хорька лимонадную бутылку. – Вы что, с ума сошли? Не хочет пить – не нужно, давайте, я выпью. Мировую, а, Чука? Самогон за мировую и бабкино зелье на запивку?
Тупа взял у Хорька бутылку с самогоном, изрядно глотнул, поперхнулся и судорожно запил напитком скальдов. Правда, сделать он успел только один глоток – Хорёк выхватил обе бутылки, за один раз втянул в себя минимум полстакана самогона, осушил лимонадную бутылку, бросил её под стол, а самогон отдал Огромному. Огромный глотнул самогона, затянулся сигаретой и протянул бутылку Чуке. Чука скривился, отрицательно покачал головой и отпил пива из бутылки. 
В воздухе повисло звенящее молчание, которое нарушал только начавший икать Тупа. Совсем окосевший Хорёк повернулся к Чуке, мутно посмотрел на него и раскрыл было рот, но получил от Огромного локтем в рёбра и промолчал. Огромный сам было собрался что-то сказать Чуке, но не успел – в гримёрку всунулся взлохмаченный долговязый юноша в футболке «Sex Pistols», на которой болтался бейдж «Администратор».
–	«Чёрный кокаин», какого вы ещё здесь? Бегом на сцену, вы следующие! 

***

–	…И мы снова и снова благодарим нашего любимого спонсора, предоставившего часть аппаратуры для концерта – нашего подлинного рокера Жору-Копенганена! И бу-у-рно приветствуем следующих представителей вечно живого рок-н-ролла – группу «Чёрный кокаин»! – голос ведущего заставил Дум-дума напрячься. Безотказная интуиция бывшего первого зама подсказывала, что эта группа выдаст что-то особенное.
Как оказалось, интуиция не подвела. О том, что начинается нечто, стало ясно, как только четверка «Чёрных кокаинщиков» показалась на сцене.
Огромный гитарист в правой руке нёс гитару, а левой держал за шкирку вокалиста. Барабанщик устраивался за ударной установкой, и по плавным осторожным движениям тела и судорожным скачкам кадыка было видно, что он едва сдерживает рвоту. Ударную установку под честное слово выпросили у администрации Дворца культуры, и Дум-думу становилось нехорошо при каждом взгляде на из последних сил сдерживающегося ударника. 
Только бас-гитарист производил впечатление более или менее адекватного человека – он спокойно подключил свою гитару, отрегулировал громкость и теперь флегматично смотрел на то, как солист, поставленный гитаристом к микрофону, вдруг сложился как надувной манекен, из которого вышел воздух, и лёг прямо на сцену.
Зал радостно загудел. Басист гадливо (как показалось Дум-думу) посмотрел на свернувшегося калачиком солиста и на гитариста, который толкал солиста ногой, затем нехорошо ухмыльнулся и подошёл к микрофону.
–	ОГОВ, ДИВЧАТА, ХЛОПЦИ ТА УСИ ИНШИ! – крикнул он. – ЧИ ВЫ ГОТОВИ ДО ВИДКРИТТЯ? ТРЫМАЙТЕСЯ, ЗАРА БУДЕ РОКЭНРОЛ!
И сразу же после этих слов ударника щедро, как из брандспойта, веером вырвало на ударную установку, а гитарист поднял за воротник блаженно спящего солиста. Солист, не открывая глаз, сначала попытался вырваться, а когда не получилось, показал гитаристу «фак», улыбнулся залу и поджал к груди одну ногу. Зал взвыл. За прошедшие два часа через сцену прошло много пьяных и даже несколько матерившихся, но настоящий рок-н-ролл только начинался сейчас.
«Убью, суки, – думал Дум-дум, глядя на ударника, что-то осторожно смахивающего рукавом с барабанов. – Сразу же после концерта, прямо за сценой. Нет. Сначала вылижут установку, а затем убью». Басист словно услышал мысли Дум-дума – он повернулся к ударнику
–	ХАРЭ СТРУГАТЫ, ДОВБОДЯТЕЛ, ДИВКЫ ПОВБЭГАЮТЬ, – сказал он негромко, но благодаря микрофону его услышали и у Дум-дума заложило уши от хохота и восторженного свиста. Краем глаза Дум-дум видел, что заржали Клава и Жора-Копенгаген, а Сорок градусов беспокойно зашевелился во сне. Тем временем гитарист всё-таки растолкал солиста, сунул ему микрофон и кивнул ударнику. 
Тот отщёлкал палочками стандартное начало, гитарист и басист ударили по струнам – и Дум-дум замер на первых же тактах. Судя по тому, как быстро затих зал, услышанное поразило не только Дум-дума. Он оглянулся на своих коллег и увидел, что их тоже зацепило – Жора, глядя на сцену, безуспешно пытался спрятать телефон в карман, Клава уронила сигарету, а Сорок градусов сделал стойку раньше, чем проснулся. Дум-дум зажмурился и потряс головой, но наваждение не проходило.
Они играли… Когда Дум-дум пытался рассказать о происшедшем тем, кто не был на концерте, он никак не мог подобрать слова. 
Дум-дум на глаз определил, что «Чёрный кокаин» играет на стандартных электрогитарах, которые в семидесятые закупали небогатые клубы, школы и Дворцы культуры для своих ансамблей – бас «Орфей» и ритм «Вермона». Ударная установка была организаторская, очень даже неплохая, но гитары-то… И вот на своих «Орфее» и «Вермоне» эта никому неизвестная группа делала такой саунд, какой Дум-дум слышал только на поздних дисках «Deep Purple», «Led Zeppelin» и «Rolling Stones» – всё на месте и ничего лишнего, ни добавить, ни убавить. Поселковые музыканты выдавали на-гора тот самый рок-н-ролл, о смерти которого преждевременно (как оказалось!) пел Гребенщиков на десятилетие «Аквариума».
Музыка волновала, неясно почему. Ударник отбивал ровную, но несложную партию, басист вёл довольно простой ход, гитарист держал запоминающийся, но опять же простой ритм – и в то же время это была простота, которая дорогого стоила. Сказать, что Дум-дум был в потрясён – значит, не сказать ничего. И даже зал, который минуту назад издевался над пьяными музыкантами, впал в какой-то транс.
Солист, который всё время, пока коллеги играли вступление, покачивался с закрытыми глазами,  поднёс ко рту микрофон. Как и ожидал Дум-дум, голос и слова точно легли на музыку и ритм, приковывая последние остатки внимания. Все присутствующие понимали – сейчас происходит Событие.
Чука, которого почему-то мутило, хотя за весь день он выпил только полбутылки пива и выкурил полпачки сигарет, пристально смотрел на Хорька. Чука боялся, что Хорёк снова свалится на сцену и окончательно испортит песню, которую, как казалось Чуке, они играли неплохо. Но Хорёк не подкачал – как раз тогда, когда нужно было, он начал петь и даже с ходу точно попал в тональность.
Сквозь каменный лес
Я шёл столько дней,
Что больше окрест
Не видел камней.
Я понял урок
Под крик воронья
Свобода – мой рок,
А бард её – я!
Чука искоса посмотрел на Тупу. Лицо Тупы было покрыто зеленоватыми пятнами, волосы слиплись, но играл он ровно и, похоже, его больше не мутило, и за ударную секцию можно было не бояться. Тем временем присутствующие в зале понемногу начали топать в ритм песне, и это придавало «Балладе о каменном лесе» какую-то чарующую силу – словно «Чёрные кокаинщики» действительно были скальдами, которые, выпив «вино Одина», пели перед племенем в призрачном свете луны.
…Петляла стезя – 
Мой путь дурака,
Вернуться нельзя,
Иду, и пока
Не кончится срок
Игры бытия…
Весь зал подхватил рефрен единым криком, словно действительно все присутствующие были членами одного племени:
…СВОБОДА – МОЙ РОК,
А БАРД ЕЁ – Я!..
Припев спели ещё раз, уже вместе с залом, Огромный начал играть соло, и Хорёк сделал шаг назад, переводя дыхание. Чука вдруг понял, что Хорьку очень плохо, что ему было плохо весь день, и что его накачивание самогоном и мерзкое поведение были просто попытками уйти от каких-то мыслей или ощущений. Чука вдруг почувствовал острую жалость к Хорьку и какую-то нереальность происходящего, словно смотрел через мутную воду. Он помотал головой, залихватски крикнул «ОГОВ!», тут же сделал с Огромным модуляцию (Тупа ударил по тарелкам) и Хорёк запел третий куплет.
…Какой-то старик
Предсказывал мрак
Потерянный крик 
И бегство от драк.
Фальшивый пророк…
«Матюгнеться чи здогадаеться, шо й так йдемо хорошо? Зал-то зрозумие», – тоскливо подумал Чука. Хорек, как оказалось, догадался:
…Не знал НИЧЕГО
Свобода – мой рок,
А бард её – я!..
Как оказалось, зал догадался тоже. Громоподобно топая, присутствующие повторили припев единым ором, который почти заглушил голос Хорька и от которого, как показалось Чуке, покачнулись стены Дворца культуры.
…ФАЛЬШИВЫЙ ПРОРОК
НЕ ЗНАЛ НИ ХУЯ!
СВОБОДА – МОЙ РОК,
А БАРД ЕЁ – Я!..
Чука с Огромным снова сделали модуляцию, Тупа снова ударил по тарелкам, и в этот момент Чука увидел, что Огромному тоже нехорошо. Огромный, получивший кличку не только за размеры, но и за молодцеватую осанку, сгорбился, словно сдулся. Правда, заметить состояние гитариста мог только тот, кто знал его давно – со стороны вполне могло показаться, что гитарист «колбасится» оттого, что целиком ушёл в музыку.
Хорёк нетвёрдо подошёл к самому краю сцены, поднял вверх свободную от микрофона руку и запрокинул голову.
…Сквозь каменный лес 
Я вышел на свет,
В то место из мест,
Которого нет.
Из тысяч дорог
Раскрылась моя…
«Зара будэ», – подумал Чука. И было – зал взорвался, как вулкан.
…СВОБОДА – МОЙ РОК,
А БАРД ЕЁ – Я!!!
Зал уже не просто орал изо всех сил, присутствующие впали в какое-то исступление, они словно молились свободе, року, фестивалю, Дворцу культуры, группе «Чёрный кокаин» – всему тому, тень чего искали в портвейне, примитивных песнях и кожаных куртках и что нашли сегодня и здесь неразбавленным. Это действительно было Откровение.
Чука чувствовал, что на глаза наворачиваются слёзы – даже в самых смелых мечтах о выступлении он не ждал и доли того, что происходило сейчас. «Ты дывы, – думал Чука, глядя на то, как милиция пытается оттеснить от сцены обезумевших зрителей, – бабка-то зробыла, шо обицяла. Й выступылы на ура, й выгралы конкурс – цэ вже ясно. Що там мы ще в нэи просылы? – щоб кожен выхид був триумф, шоб выступалы стилькы, скилькы сами захочемо, шоб выступалы тилькы у цьому состави й шоб до самои смерти своеи булы культовими рокерами. Ага, а ще шоб писня була на вика. Цикаво, вона й тут правду казала?»

***

Как оказалось, «бабка» сдержала все свои обещания – «Чёрный кокаин» действительно триумфально выиграл конкурс, их действительно приняли с восторгом, и песня действительно оказалась хорошая. Рокеры хотели до самой сметрти все свои выступления играть в первоначальном составе, так оно и получилось. Они хотели до самой смерти быть культовыми рокерами – так и было, по крайней мере, для троих из четверых: о том, что «наших» музыкантов показывали по областному телевидению, во всём районе вспоминали ещё долгие годы. 
Через два дня после триумфа Тупа и Огромный зашли к Хорьку одолжить «Жигули». Хорёк осунулся, побледнел, под глазами залегли чёрные круги – в общем, было видно, что он как начал пить перед выступлением, так и не остановился до сих пор. Правда, Тупа с Огромным выглядели не лучше.
–	Чего? – неприветливо буркнул, почти прохрипел Хорёк.
–	Хорёк, дай «шестаку», к дядькам съездим, сёстры хотят посмотреть на настоящих музыкантов, – одним махом выдохнул Тупа. Он приготовился парировать возможные возражения Хорька, поэтому удивился, когда Хорёк исчез в доме и через полминуты вынес ключи и техпаспорт.
–	Бери, – сказал Хорёк, кивая на грязную машину, стоящую за забором.
–	Можно? – не поверил Огромный.
–	Можно, – совсем неприветливо ответил Хорёк. 
–	А… – никак не мог прийти в себя Тупа.
–	Бэ! – резко сказал Хорёк. – Перед дорогой заправитесь, а потом машину поставите туда, где стоит.
После этих слов Хорёк повернулся и ушёл в дом.
Хорёк дождался, пока звук мотора стихнет в конце улицы. Затем он вошёл в дальнюю комнату, вытащил из-за шкафа отцовскую двустволку, упёр прикладом в пол и лёг подбородком на стволы.  
–	Свобода – мой Рок! – тихо пробормотал он.
Вдох-выдох – и  пальцем ноги Хорёк нажал на курок.

***

Когда Чуку, которого участковый вызвал на опознание тела, закончило выворачивать прямо на крыльце Хорькова дома, ко двору подъехал гаишный «бобик». По вытянутым лицам гаишников Чука понял, что они привезли ещё одну дурную новость. Как оказалось, тягучее предчувствие, которое с утра давило Чуке на грудь, не обмануло. 
Гаишники рассказали, что по дороге домой пьяные Тупа и Огромный на полной скорости выскочили на встречную полосу и врезались в грейдер. 
Бульдозерный нож, поднятый для движения по шоссе, в одно мгновение срезал с «Жигулей» всё, что было выше фар, затем остатки «шестёрки» влетели под передок грейдера. От находившихся в салоне осталась каша с кусками железа и пластика, и кто где сидел, сейчас будут пытаться выяснить по снятой с трупов обуви. 
Так закончила свой путь группа «Чёрный кокаин».

***

«…Из тысяч дорог
Раскрылась моя,
Свобода – мой рок
А бард её – я!..»
Вася нажал на плеере паузу и откинул голову, упёршись затылком в вагонное стекло. Он любил слушать музыку в метро – покачивание вагона, шум движения и музыка в наушниках создавали странное сочетание, убаюкивающее и что-то подсказывающее одновременно.
«Хорошая песня. И что запись концертная, тоже хорошо – играют классно, и зал хороший, – лениво шевелились Васины мысли. –  У группы хоть название было – «Чёрный кокаин», хотя про них ничто ничего не знает. А про автора песни вообще ничего не известно. Интересно, кто написал эту песню? Как его хоть звали-то?»
–	Одноглазый Волк, – раздался голос справа. 
Вася открыл глаза.
Рядом с ним сидел мужчина лет пятидесяти, которого Вася мысленно почему-то сразу назвал «Дед». Обычный человек, мимо пройдёшь – не обернёшься. Только глаза привлекают внимание – пронизывающие и словно с искорками внутри.
–	Что? – спросил Вася.
–	Автора звали Одноглазый Волк, – повторил собеседник. 
–	Он был рокер? – спросил Вася, невзирая на некоторую странность ситуации.
–	Не совсем, – ответил собеседник. – Он был скальд, древнескандинавский певец. Эта песня была написана в конце девятого века по современному летоисчислению.
–	Да ладно! – усмехнулся Вася.
–	Точно, – по-прежнему спокойно сказал собеседник, и Вася начал чувствовать раздражение. 
–	Гонишь, дед!
–	Гнать нужно бесов от себя, и самый страшный из них – бес беспамятства, – неясно к чему сказал собеседник. – «Сквозь каменный лес я шёл столько дней, что больше окрест не видел камней. Я понял урок под крик воронья – свобода мой рок, а бард её – я». Эта песня?
Вася моргнул. Когда он слушал начало песни, он ещё не закрыл глаза, и точно помнил, что рядом с ним никого не было. Да и музыка из наушников вряд ли была бы слышна соседу, особенно в шуме поезда.
–	Эта… – изумленно сказал Вася.
–	Песня называется «Баллада о каменном лесе», – так же спокойно продолжал собеседник. –  У неё долгая история, в Скандинавии её кое-где до сих пор пересказывают. 
Дед зажмурился, глядя куда-то вдаль под закрытыми веками.
–	Было так: однажды девушка Ингрид по прозвищу Молоко Оленихи полюбила викинга по имени Ульф, которого называли Одноглазый Волк. Викинг не обращал на девушку внимания, и даже иногда подшучивал по поводу неразделённой страсти. И вот, после очередной его колкости, взбешенная Молоко Оленихи отправилась к старой шаманке Торе по прозвищу Жирная Змея, что жила на Дальнем Мысе, просить о помощи. Молоко Оленихи знала, что Жирная Змея водит дружбу с тёмными силами но любой ценой хотела, чтобы Одноглазый Волк взял её в жёны. 
Дед помолчал несколько секунд, Вася в это время вытащил наушники и сунул плеер в карман.
–	Жирная Змея словно заранее ждала прихода девушки, – продолжил Дед, не открывая глаза. – Она дала какое-то зелье, которое, по её словам, сможет приворожить Одноглазого Волка. И в качестве платы поставила следующее условие: ей достанется то, что есть у Одноглазого Волка, но чего нет на его теле.  Грех за всё содеянное будет на девушке.
–	Молоко Оленихи согласилась. На пиру по поводу прихода весны она, одетая в свои лучше наряды, поднесла Одноглазому Волку рог с пивом, в который перед этим влила ведьмино снадобье. Одноглазый Волк увидел нарядную девушку со стальным взглядом, рассмеялся, но взял рог и выпил пиво.
Дед снова помолчал. Казалось, он вспоминал что-то, что не хочет вспоминать.
–	Как плату по договору Жирная Змея получила душу Одноглазого Волка, – снова заговорил Дед. – Молоко Оленихи вышла замуж за своего любимого, но Одноглазого Волка словно подменили – он стал совсем злым и язвительным, и Молоко Оленихи была уже не рада тому, что её желание исполнилось.
–	Через два месяца после свадьбы Одноглазому Волку приснился сон, в котором он увидел, как всё произошло. На следующее утро он собрался и отправился на Дальний Мыс, где жила Жирная Змея.
Поезд подходил к станции. В окнах заскользили фонари на стенах тоннеля, и их свет почему-то добавил происходящему в вагоне оттенок совершенной нереальности.
–	Рассказывают, что ведьма заколдовала дорогу, и Одноглазый Волк долго шёл то через ледяные горы, то через мутные болота, то через овраги, кишащие странными и страшными тварями, – говорил Дед, и его голос причудливо вплетался в замедляющийся шум движения. – Когда он почти дошёл до дома Жирной Змеи, оказался в странном каменном лесу, в котором не было ни птиц, ни зверей – только вороны, не шёл дождь и не дул ветер – только пробирал гнилой холод, и не было ни дня, ни ночи – только изгибались каменные деревья без листьев и сверху стелился тусклый туман. Этот каменный лес был самым последним препятствием, но и самым опасным – Одноглазый Волк уже не боялся никого и ничего, но в этом месте почувствовал, что начинает сходить с ума.
–	Чтобы отвлечься от мыслей и чем-то занять себя, он начал придумывать песню о том, что видит вокруг – похожие песни иногда пели скальды. Песня помогла Одноглазому Волку сохранить разум все те дни, которые он, сопровождаемый вороньими криками, блуждал среди уродливых каменных деревьев под давящим на голову туманом. В конце концов он нашёл Жирную Змею, отнял у неё свою душу и благополучно вернулся домой.
Вася моргнул и взглянул на станцию за окном с удивлением – настолько дико показалась её видеть после картин каменного леса, которые только что проходили перед его внутренним взором.
–	Дорогу на Дальний Мыс знали все – дорога как дорога, мыс как мыс, поэтому рассказам Одноглазого Волка о многодневных скитаниях никто не поверил. – Дед открыл глаза и теперь говорил совершенно буднично. – Но баллада о каменном лесе всем очень понравилась, и Одноглазого Волка начали просить сочинить что-нибудь ещё. Так он стал скальдом.
–	А Молоко Оленихи стала женой скальда? – с трудом проговорил Вася, потрясённый услышанным.
Дед покачал головой.
–	Какая у скальда жена? Что у неё за жизнь может быть? К тому же Одноглазый Волк не хотел больше видеть Молоко Оленихи и выгнал из дому. Говорят, она бросилась в море со скалы недалеко от дома Жирной Змеи. 
–	А Одноглазый Волк?
–	Одноглазый Волк долгие годы бродил по разным странам, написал много песен, но баллада о каменном лесе оказалась самой лучшей – и единственной, которая дожила до нынешнего  времени.
–	Обалдеть, – недоверчиво улыбнулся Вася. – А вы… Простите, как вас звать?
Мужчина пожал плечами.
–	Да как назвал, так и зови – Дед. 
–	Скажи… Скажите, Дед, вы-то откуда это знаете?
Дед снова пожал плечами.
–	Знаю.
–	Стоп. Как эта баллада оказалась у рокеров? – продолжал расспрашивать Вася, которого спокойствие собеседника почему-то заставило поверить в услышанное. –  Она что, в каком-то учебнике истории была? Или в сборнике баллад или сказок? Как она доехала до «Чёрного кокаина»?
–	Вот это мне и самому интересно,  – ответил Дед, пристально глядя Васе в глаза. – Баллада была написана на древнедатском языке, который давно считается мёртвым. Сохранился только один вариант текста – записанный рунами на берёзовой дощечке. Дощечка и приблизительный перевод на латынь до сих пор хранятся в Ватикане, текст печатался один раз в начале девятнадцатого века в специальном издании о языческом искусстве, и вдруг всплывает в конце двадцатого века на Каховском рок-фестивале. Причём, судя по некоторым речевым оборотам, на русский баллада была переведена непосредственно с древнедатского, а не с латыни.
 Вася несколько раз моргнул.
–	Вы что, знаете древнедатский?
–	Знаю, – коротко ответил Дед, и Вася снова понял, что Дед говорит правду.
–	Так это вы её перевели?
–	В том-то и дело, что нет.
–	Кто же тогда?
–	Вот это мы с тобой и выясним, – сказал Дед, снова внимательно посмотрев Васе в глаза.
–	Мы? – изумился Вася. – Мы? Зачем?
–	Нужно, – веско ответил Дед.
–	А без меня нельзя? – Вася никак не успевал за быстрыми переменами в разговоре.
–	Нельзя, – ответил Дед. – К сожалению. Сам бы я быстрее управился.
–	Что мне делать? Что я могу придумать?
–	Ничего, – Дед в третий раз внимательно посмотрел Васе в глаза. – Не беспокойся, всё давно уже придумано. Пока что ждём.
Вася вдруг почувствовал, что сердце сдавила тоска.
–	А долго ждать?
–	Уже нет, – сказал Дед и вдруг улыбнулся. – Уже немного. Тем более в сравнении с тем, что уже пришлось прождать.
У Васи закружилась голова.
–	Но что дальше-то? Я могу хоть чем-то помочь?
Дед помолчал минуту, потом заговорил.
–	Дальше у тебя на некоторое время всё вернётся на круги своя. Но если совсем скучно ждать, начни собирать себя во снах. 
–	Как это?
–	Начни записывать сны, почитай литературу, её сейчас масса. Для начала рекомендую Джона Кехо и Стивена Лаберже. 
–	А потом? – быстро спросил Вася, судорожно записывая на ладони фамилии авторов.
–	Потом разберёшься, ум у тебя острый. Причём я это говорю не в качестве комплимента. Правда, чем острее скальпель, тем сильнее им можно порезаться.
Васе стало страшно.
–	А вдруг буду делать что-то не так? Вдруг ошибусь? Сверну на неверный путь?
Дед усмехнулся.
–	С какого верного пути ты собрался свернуть на какой неверный? Ты думаешь, здесь много путей, особенно у тебя? На самом-то деле выбора практически нет – когда оказываешься во мраке, идёшь к самому светлому месту, затем к следующему и так дальше. Вот так, от фонаря к фонарю, может, и выйдешь из своего каменного леса.
–	А баллады нужно писать? – попытался пошутить Вася.
–	Пиши, если хочешь. 
Вася вдруг почувствовал, что сейчас разговор закончится и собеседник выйдет на ближайшей станции.
–	А мы с вами ещё увидимся? – быстро спросил Вася.
–	Увидимся, – уверенно сказал Дед.
–	А как я Вас найду?
–	Никак. Я сам тебя найду, когда время придёт. Ты пока развлекайся.

ГЛАВА 3. АЛИНА

Маня с детства ненавидела мужчин. Она почему-то была уверена, что когда она вырастет, её бросит муж, а после этого всё станет очень и очень плохо.
Маня и сама не знала, почему она так решила, но страх быть брошенной жил внутри Мани столько, сколько она себя помнила. И она заранее ненавидела своего будущего мужа, хотя даже представить не могла, каким он будет. За одноклассников Маня не собиралась – ещё в детстве она поклялась себе, что уедет из родного села на следующее утро после выпускного. Маня была уверена, что обязательно выйдет замуж за «городского», но почему этот городской должен её бросить – никак не могла понять. И, соответственно, начинала ненавидеть его ещё сильнее.
Отец Мани работал в райцентре, на мельнице, куда уезжал в сезон каждое утро ни свет, ни заря. Матери Маня не знала – когда она была совсем маленькой, соседки объяснили ей, что мама живёт на небе, куда рано или поздно все переселятся, и присматривает оттуда за Маней и за её отцом. А когда Маня подросла, то узнала правду – мать умерла во время родов, в ту самую секунду, когда Маня сделала первый вдох.
Из родни у Мани были бабушка и дедушка – родители отца, которые жили через две улицы. Был ещё дедушка со стороны матери, но о нём Маня только знала, что он есть – дедушка ни разу на её памяти ни приехал, не позвонил и не написал. Маня так и не смогла узнать причину – отец на расспросы не отвечал, а его родители говорили о свате много чего, но явно неправду.
Маня росла смышлёной и умной девочкой, симпатичной, но малообщительной. Отец любил Маню, но ему было не до неё, особенно в сезон, а бабушку и дедушку Маня сторонилась. До пяти лет за девочкой смотрела незамужняя сестра отца, но затем тётка вышла замуж и уехала в другое село, и отец внезапно остался один на один с дочерью, с которой совершенно не знал, что делать.
Неделю они жили более-менее мирно, а на восьмой день Мане что-то не понравилось, и она закатила такую истерику, что звенели стёкла в хате. Маня знала, что успех ей гарантирован – отец в ней души не чаял, особенно потому, что Маня лицом и характером очень сильно напоминала мать. Отец растерялся – он понял, что попал в тупик, из которого не видел никакого выхода. И тут постучали в дверь.
–	Заходи! – крикнул отец, радуясь, что получил небольшую передышку, а Маня перестала плакать, но на всякий случай насупилась ещё больше.
В открывшуюся дверь ввалилась тётя Настя – старуха с окраины села, о которой местные дуры болтали, что она – ведьма. Тётя Настя одним взглядом обвела комнату, поняла всё и сразу, пристально посмотрела на Маню и затем повернулась к отцу.
–	Что, Николай, Нюська, сестра твоя, совсем уехала?
–	Совсем, – кивнул Манин отец и бессильно показал на груду грязной посуды на столе.
–	А с Маней сладу нет?
–	Есть со мной слад! – закричала Маня, но тётя Настя взглянула на неё так, что Маня замолчала, словно подавилась последним звуком.
Отец изумлённо посмотрел на Маню, а затем на тётю Настю. Он впервые в жизни видел человека, которого Маня послушалась с первого слова.
–	Ну… – неясно промямлил он. – Как сказать…
–	Да как есть, – ответила тётя Настя. – Я ведь к тебе именно по этому поводу.
–	В каком смысле? – снова изумился отец.
–	Да в самом прямом. Чую я, жениться ты если и соберешься, то нескоро.
–	Да женишься тут! Когда? – чуть было не закричал отец.
–	Вот и я об этом. Думаю, смогу тебе помочь.
–	Ну… – отец заворожено смотрел на тётю Настю.
–	Смотри, Николай, что я предлагаю. Я уже старая, ни детей, ни внуков нет, жить скучно – дом да огород. Я буду досматривать Маню и вести хозяйство – буду по утрам приходить, готовить, днём поубираю, то да сё, затем буду с Маней у тебя или у себя, а вечером уж сам разберешься. Если тебе нужно будет на работе остаться – пусть Маня у меня ночует. А ты мне, если что, в доме или во дворе починишь, с тяжёлой работой поможешь, если умру раньше тебя – похоронишь, дом перепишу на Маню. Плату ежемесячную попрошу, но небольшую. Устраивает?
–	Да, конечно, точно! – почти закричал отец, боясь спугнуть счастье. – Сколько, тётя Настя?
Тётя Настя усмехнулась.
–	Да не спеши ты с деньгами. Говорю, много не попрошу, это не главное. А если согласен – сейчас и начнём. – Тётя Настя повернулась к Мане. – Ну-ка марш к фонталу, умылась, и назад – будем посуду мыть! Быстро!
И Маня почему-то немедленно повернулась и пошла на улицу.

***

Маня и тётя Настя быстро нашли общий язык. Маня полностью и во всём признавала главенство тёти Насти, делала всё, что она говорила и никогда не вступала в спор. Стоило тёте Насте внимательно посмотреть на Маню, как Мане казалось, что из-за глаз тёти Насти на неё смотрит кто-то большой, чёрный и могучий, и Маню пробирал холодный страх.
Маня быстро научилась управляться по хозяйству там, где не требовалась большая физическая сила – она чистила, мыла и варила овощи и каши, мыла посуду и убирала в хате. Со второго раза она освоила древнюю цилиндрическую стиральную машинку, и, спалив всего лишь две отцовых рубашки и одну свою юбочку, научилась пользоваться электрическим утюгом. 
Тётя Настя приходила в рабочие дни часа в половине четвёртого каждое утро. Сначала она приносила чугунок с борщом или кашей, но за пару месяцев приучила Маню просыпаться без будильников – когда нужно – и к приходу тёти Насти уже растопить печь и почистить овощи. Маня, которая схватывала всё на лету, освоила рецепты тёти Насти, а потом начала экспериментировать сама. Ритуал сложился быстро – в три тридцать приходит тётя Настя, в три сорок начинается готовка, в четыре встаёт и идет умываться и делать зарядку отец – и в половине пятого все трое садятся завтракать. 
Затем отец уходил на работу, а Маня с тётей Настей убирали в доме, работали на грядках, стирали, гладили, а к обеду, справившись, шли к тёте Насте. Этого момента Маня ждала больше всего.
Дом тёти Насти, неказистый и покосившийся, был полон всяких интересных вещей. Старая одежда и древние фотографии, треснувшая посуда с какими-то гербами, рваный офицерский китель с кубиками в петлицах и тяжеленное немецкое пианино, неясно как пролезшее в двери – всё это манило, словно обещая рассказать удивительные истории. Впрочем, вещи наскучили быстро – гораздо более интересными Мане казались травы, листья и коренья, повсюду висящие в веранде и в кладовой и заполняющие дом незнакомыми запахами. 
К своему искреннему удивлению Маня увидела, что тётю Настю не зря называют ведьмой – к ней постоянно приходили сельчане, в основном – женщины – и уходили со свёртками или бутылками с мутной жидкостью. Визитёры приходили либо рано с утра, либо поздно под вечер, и больше всего Маню веселило, когда они сталкивались в узком коридоре и отворачивались, делая вид, что не видят друг друга. Время от времени к дому тёти Насти подъезжали незнакомые машины, и это лишний раз убеждало Маню, что слухи про ведьму – не просто слухи.
Мане очень хотелось, чтобы тётя Настя научила её своему ремеслу, но тётя Настя каждый раз решительно отвечала «нет» и переводила разговор на другие темы. Тем не менее, этот вопрос оказался единственным, в котором Маня не слушалась тётю Настю. Услышав очередное «нет», через неделю-другую Маня начинала всё сначала, ныла, канючила, подлизывалась, даже пыталась плакать (за что неизменно получала затрещину), и однажды ей всё-таки удалось вызвать старуху на откровенный разговор.
–	Маня, скажи, зачем тебе это нужно? – с раздражением спросила тётя Настя, бухнув на стол ступку с перетёртыми кореньями.
–	Нужно! – решительно сказала Маня, моментально перестав кривиться после только что полученной оплеухи. – Хочу быть не такой, как все!
–	Ты и так не такая, как все, – мрачно сказала тётя Настя.
–	Знаю, – самодовольно ответила Маня, мимолётом посмотрев в старое зеркало с потрескавшейся амальгамой. Она понимала, что, взрослея, становится ещё более симпатичной. Впрочем, большинство одноклассников явно думали так же, хоть и побаивались её.
–	Да я не об этом, дурочка, – с какой-то непонятной издёвкой сказала тётя Настя. – Смазливая мордашка – ещё не всё, и в селе покрасивей тебя точно найдутся. 
–	А о чём? – угрюмо спросила Маня, которая чуть было не заплакала по-настоящему, но вовремя вспомнила, что случается после слёз. 
–	Да о том, – отрезала тётя Настя. – Ты что делать-то с этим искусством собралась? Всю жизнь в селе прожить?
–	Ну, нет! – подпрыгнула Маня.
–	Вот именно. Зачем тебе эти знания в городе? Кем ты там будешь – инженером-знахарем? Так в дурдом заберут, причём быстро.
Маня на секунду замолчала, придумывая уважительную причину.
–	А я не для всех, я для себя. Вдруг парень понравится, а я ему нет, и приворожить нужно будет?
Тётя Настя быстро, но остро посмотрела Мане в глаза.
–	Для парней тебе собственных средств должно хватать. Губки, глазки, жопа, сиськи…
–	А… – расстроено начала было Маня.
–	Не переживай, вырастут, – отрезала тётя Настя. – Будешь красавицей, хоть, может, и не первой.
–	Ну а вдруг каменный какой-то попадётся?
Тетя Настя вновь остро взглянула на Маню.
–	Если каменный попадётся, придёшь ко мне, я тебе дам, что нужно. А в моё ремесло лучше не лезь – из него обратной дороги не будет. Подрастёшь, и я научу тебя всем бабским хитростям. Окрутишь, кого захочешь, и будешь жить нормальной жизнью – делать, что захочешь и вертеть мужем, как захочешь. Что ещё нужно нормальной бабе?
–	Я не хочу быть нормальной! – почти закричала Маня. – Я хочу быть особенной!
–	Да ты и так особенная, дурочка, – в третий раз взглянув на Маню, сказала тётя Настя.
–	Ну и в чём моя особенность, в чем?! – с вызовом выкрикнула Маня, вытирая рукавом навернувшиеся слёзы.
–	Подрастёшь – узнаешь! – громыхнула тётя Настя. – И немедленно прекратила сопли, а то сейчас снова схлопочешь!
В чём её особенность, Маня узнала в седьмом классе.  В один весенний день она вдруг с ужасом поняла, что уже давно, зло и страстно любит одноклассницу Алину.

***

Это было ужасно. Маня даже приблизительно не могла себе представить, что ей теперь делать. От одной мысли о том, что сельские бабы, недолюбливающие Маню, могут узнать, что Маня в кого-то влюбилась, Мане становилось плохо. А если всплывёт то, что Маня влюбилась в девочку… Когда она додумывала до этого места, её прошибал холодный пот. 
Сельчане, в принципе, знали, что в где-то в больших городах есть такие загадочные люди (на местном сленге – «пыдарасы»), которые без крайней нужды зачем-то предаются однополой любви. «Пыдарасы» были героями многих анекдотов, но до конца не воспринимались, как реальные существа – слишком трудно было представить себе мотивацию подобных действий. 
Первые пару недель после своего открытия Маня почти не спала. Стоило ей закрыть глаза, как она видела злорадные лица соседских бабок, с хохотом рассказывающих друг дружке, что Маня – «пыдараска». И, тем не менее, Маня ничего не могла поделать с собой. Когда она видела Алину, то чувствовала, что сходит с ума. Манины страдания усиливались тем, что они с Алиной жили рядом, вместе ходили в школу и из школы через огромные огороды, засаженные кукурузой и подсолнухами. 
При каждом взгляде на Алину Маня чувствовала, что у неё в сердце словно раскрывается какая-то сосущая чёрная дыра, в которую утекают жизненные силы. Маня понимала, что она должна что-то сделать, что она должна признаться Алине – но как, и, главное, в чём? Как ей сказать «Алина, я тебя люблю?» Даже если Алина не поднимет её на смех – что делать дальше? 
Маня худела, спадала с лица, и однажды вечером ей стало ясно, что больше тянуть нельзя. На следующий день они почти ничего не делала на уроках, только смотрела в окно, и представляла, как убежит из села, если о том, что она собирается сделать после уроков, узнают все. Но и отступать было некуда – ощущение дыры в сердце было таким сильным, что кружилась голова.
После уроков Маня и Алина, как обычно, возвращались домой через огороды. Алина что-то болтала о Ване из восьмого класса, который не обращает на неё внимания, а Маня считала шаги, чтобы не думать о том, что произойдет, когда они зайдут за сарай. Когда девочки зашли за длинную шлакоблочную стену, Маня дёрнула Алину за рукав.
–	Алина… – глухо сказала она.
–	Что? – улыбнулась Алина. Маня смотрела на Алину, и не могла понять – действительно Алина не понимает, что творится в Маниной душе, или видит её насквозь. Волосы Алины развевались под ветерком, в них переливалось солнце, нижняя губа капризно отогнулась, и Маня почувствовала, что сейчас сойдёт с ума или умрёт, если ничего не сделает. Она решительно взяла Алину за плечи, развернула к себе и впилась ей в губы крепким злым поцелуем.
Алина восприняла происходящее как что-то необычное, но не страшное. Она терпела Манины поцелуи минут пятнадцать, но сама не отвечала, затем одним лёгким движением вывернулась.
–	Маня, – сказала Алина.
–	Что? – угрюмо спросила Маня.
–	Тебе это нравится?
–	Я без этого больше не могу,  – честно призналась Маня, чувствуя, что ощущение в груди на какое-то время утихло. – Я… Я люблю тебя. И убегу из села, если ты скажешь кому-то. И тебя убью перед этим.
Алина рассмеялась.
–	Странная ты, Маня!
–	Знаю, – огрызнулась Маня.
–	И завтра ты тоже ко мне целоваться полезешь?
–	Полезу, – сказала Маня, и ей показалось, что солнце всем весом давит на голову. – Если ты не прогонишь.
–	Ну…
Алина помолчала минуту, с наигранной задумчивостью глядя куда-то в небо, затем посмотрела на Маню и рассмеялась.
–	Ты хорошо целуешься. Ты, конечно же, не хлопец, но всё равно приятно. Да от него и дождёшься! Давай так – я дам тебе целовать себя, и даже иногда буду отвечать, а ты будешь притворяться, что ты – Ваня. Это будет наша игра. Хорошо? 
–	Хорошо, – ответила Маня, всё ещё не веря своему счастью.
–	Классно! – снова рассмеялась Алина. – Поцелуй меня ещё раз, Ваня, и идём!

***

Маня разделась в предбаннике, надела на голову волнистую целлофановую шапку для душа из сельпо (в селе эти шапки называли «цепеллинами») и, дёрнув дверь, проскользнула в парилку. Жар хлестнул по глазам, и первые несколько секунд Маня щурилась и моргала, привыкая к атмосфере.
На средней полке маленькой парной смутно была видна тётя Настя. Несмотря на ядрёные габариты, тело у тёти Насти казалось упругим и уж точно не подходило к сельскому ярлыку «старуха». Только Маня, которую тётя Настя приглашала париться в свою баню,  знала, что под балахонистыми линялыми платьями скрывается сильное тело, способное в случае необходимости двигаться с неожиданной завораживающей грацией.
–	Плесни и садись, – вместо приветствия сказала тётя Настя. Маня плеснула квасу на камни и аккуратно села на полку, поморщившись, когда горячее дерево обожгло ягодицы даже сквозь сложенную в несколько раз простыню.
–	Здравствуйте, тётя Настя. Извините, что опоздала… После школы задержалась.
Тётя Настя словно не услышала Маниных слов.
–	Хорошую баню твой отец поставил, спасибо ему ещё раз передай. Задержалась ты что-то сегодня?
–	Задержалась, – глухо буркнула Маня. – После школы. Так получилась.
Тётя Настя повернулась к Мане и усмехнулась
–	Что так? Разлюбила тебя Алинка? Надоело целоваться с тобой за сараями и Ваней называть? Не повезло тебе, что именно на неё зацепило. С другой бы давно нашли общий язык (тётя Настя хмыкнула криво), а эта тебе сегодня от ворот поворот дала?
Мане показалось, что парилка провернулась вокруг неё и, чтобы не упасть, Маня схватилась за стену. Боль от обожжённой ладони немного привела её в чувство.
–	Вы и вправду ведьма…
Тётя Настя, наклонив голову к плечу, пристально посмотрела Мане в глаза.
–	Я-то может и вправду ведьма, но ты, если думала, что сможешь от меня что-то скрыть – и вправду дура! Маня, запомни – всё, что ты думала раньше, думаешь сейчас и подумаешь когда бы то ни было, я буду знать раньше тебя. Деточка, ты можешь быть загадкой для Алинки, которая никак не поймёт, что ты за чудо лесное и как её угораздило с тобой связаться, но для меня ты – книга раскрытая. Заруби это на носу – меньше глупостей наделаешь.
Маня вдруг заплакала – впервые в жизни искренне, и впервые в жизни не получила от тёти Насти за слёзы оплеуху. Всё вышло напротив – тётя Настя протянула Мане полотенце и затем погладила по плечу. Маня от удивления даже перестала плакать.
–	Вытри сопли и выходи в предбанник, – сказала тётя Настя. – Там и поговорим. Самое время. – И, повернувшись, вышла.
Мане вдруг стало страшно, будто бы она почувствовала, что сейчас узнает о себе что-то, с чём придётся жить. Ей даже захотелось убежать, но бежать было некуда – за единственной дверью громыхала тазами и посудой тётя Настя. Маня посидела ещё секунду, и когда стало совсем жарко, встала и вышла. Тётя Настя уже успела освободить место на лавке и налит кваса в два стакана. Маня присела рядом, взяла стакан, сделала несколько глотков, и смело посмотрела в глаза тёте Насте.
–	Вот так-то лучше, – неожиданно мягко сказала тётя Настя. – А теперь слушай внимательно и запоминай навсегда – сегодняшний разговор, пожалуй, самый важный в твоей жизни. Даже важнее чем то, как парня охмурить и как не залететь, если не хочешь.
Маня молча смотрела в глаза тёте Насте. Та взяла стакан, сделала длинный глоток и со стуком поставила стакан на стол. Задумалась, словно глядя куда-то сквозь стену бани. А Маню вдруг на мгновение укололо острое ощущение того, что всё происходящее уже было, причём не раз. Она помотала головой и снова хлебнула тёрпкого кваса. Отпустило.
–	Матери у тебя нет, – неожиданно сказала тётя Настя.
–	Знаю, – буркнула Маня.
–	Заткнись, – продолжила тётя Настя. – Подобный разговор с тобой должна была вести или мать, или бабушка, или, на худой конец, тётка, но у тебя и тётки-то нет нормальной. Нюська, отцова сестра – чучело, родилась-нарожала-вырастила-померла, с неё толку точно ждать нечего. А говорить должна старшая баба из твоей семьи.
–	Почему? – не удержалась Маня.
–	Для девки главный авторитет – женщина старше, это в нас ещё с древних времён, когда более опытная учила молодых. Да и своя кровь сближает.
–	Вы мне как… – Маня почему-то постеснялась сказать «мать», – …как бабушка.
Тётя Настя мельком взглянула на Маню, и по её губам промелькнула улыбка.
–	Ну, спасибо. Тогда именно мне тебя главной бабской науке учить.
–	Мужика охмурить? – удивилась Маня. – Так вы же меня уже…
–	Не перебивай, – неожиданно мягко сказала тётя Настя. – Пока ты молода, манда твоя для мужиков мёдом намазана, они сами за тобой бегают, это не наука. Ты должна сделать в жизни три главные вещи.
–	Нарожать-вырастить-умереть? – хмуро спросила Маня.
–	Это тоже важно, но я не об этом. Три главные вещи для каждой женщины – принять мир, в котором правят женщины, не допустить, чтобы женщины потеряли власть и передать это общество следующему поколению женщин.
Маня изумлённо посмотрела на тётю Настю.
–	Миром правят женщины?! Не мужики?!
Тётя Настя посмотрела на Маню с жалостливой брезгливостью.
–	Ну, естественно. Маня, я было подумала, что ты притворяешься дурочкой, но похоже, так оно и есть. Твоя глупость была бы простительна, если бы ты была обычной козой как твоя Алинка (Маня дёрнулась), но ты-то сколько лет со мной целыми днями, всё видишь, всё слышишь – и до сих пор не увидела того, что прямо перед носом?
Маня упрямо смотрела в стол.
–	Это кто, тётя Аня, сестра отцова, правит мужем? Да она ему в рот заглядывает – Ванечка то, Ванечка сё. Разве вы не видели?
Тётя Настя кивнула.
–	Видела, – сказала она. – Только Нюська – не женщина.
–	А кто? – удивилась Маня.
–	Коза, – усмехнулась тётя Настя. – Вымя, голова безмозглая и муж-козлик рядом.
–	Я уже ничего не понимаю, – сказала Маня.
–	Это и хорошо! – улыбнулась тётя Настя. – В пустую посуду больше войдёт. Давай начнём с самого начала. Что я тебе рассказывала о мире?
–	Что в мире, что бы не происходило, всегда есть только два человека – Адам и Ева.
–	Правильно, – кивнула тётя Настя. – Только человека не два, а три. Ева была второй женой Адама.
Маня посмотрела на тётю Настю, соображая, шутит она или нет.
–	Не шучу, – ответила тётя Настя. Просто правду так дают – дадут кусочек, если человек справляется, получает следующий. Ты у меня молодец, – неожиданно ласково сказала тётя Настя, – ты уже в десять лет понимала больше, чем твоя тётка поймёт когда бы то ни было.
Мане почему-то не стало приятно от похвалы тёти Насти, хотя та хвалила её крайне редко. Маню угнетало смутное ощущение того, что в происходящем что-то не так.
–	Первую жену Адама, – тётя Настя смотрела куда-то сквозь стену, – звали Лилит. Они с Евой – как небо и земля. Ева – раба Адама – дети, пелёнки, чистый дом, вкусная еда, муж – господин и всё такое. Ну, прямо, как Нюська, или какой твоя Алинка будет. А Лилит… Она была совсем другой. Она не признала того, что мужчина – господин и голова, и взбунтовалась. И кончилось всё тем, что Бог забрал её от Адама, а Адаму дал Еву. 
–	А Лилит?
–	Осталась в райском саду, но стала змеёй. Она не могла смотреть, как пресмыкается Ева, ну и научила ту, как поставить в стойло Адама… Там дальше долго, – внезапно остановилась тётя Настя, – я тебе историю про Лилит потом доскажу. Пока тебе нужно знать, что в мире есть трое – Адам, Ева и Лилит, и сейчас в семье правит Ева.
–	А историю вправду доскажете? – Маня почему-то чувствовала, что эта история имеет к ней непосредственное отношения.
–	Доскажу-доскажу, – кивнула тётя Настя, и Мане показалось, что по ёё губам промелькнула какая-то странная, почти неприятная улыбка. – Обязательно. Даже не сомневайся. А сейчас – рано. Главное, что нужно знать – разница между Евой и Лилит. Как ты думаешь, какая?
–	Ева – дура, – искренне ответила Маня. – Как можно считать своим господином какого-то из этих дурней?
–	Правильно, – кивнула тётя Настя. – Но я не об этом, я об их любви. Ты ещё не догадалась, к чему я?
–	Нет, – хмуро ответила Маня, хотя уже почти догадалась.
–	Вот именно! – хлопнула рукой по столу тётя Настя. – Ева любит мужиков, а Лилит – нет, она мужиков ненавидит. Но Лилит всё-таки баба, и ей кого-то любить обязательно, поэтому она любит Еву. Вот из этого вся свистопляска получается.
–	Какая? – не поняла Маня.
–	Да как сегодня, когда Лилит прибегает в соплях потому, что Ева дала ей от ворот поворот.
Маня подпрыгнула на лавке, и тётя Настя снова усмехнулась.
–	Так значит, я – Лилит? – зло спросила Маня.
–	А ты что, сомневаешься? – тётя Настя улыбнулась. – Ты должна была что-то заподозрить ещё тогда, когда тёрла себя между ног и представляла при этом Алинку. Ну, а когда тебя потянуло с девчонкой целоваться, тогда уже даже ей должно было стать всё ясно. Хорошо, что хоть она ничего не понимает. 
Маня смотрела куда-то в сторону, и её глаза снова заблестели от слёз.
–	Маня, от слёз-то толку не будет, – мягко сказала тётя Настя. – Пореветь – оно иногда полезно, выпустить боль или грусть, но много времени тратить на это не нужно. Подумай, чего бы тебе хотелось?
Маня вздохнула и взялась за сердце – ей показалось, что вместе с воздухом её грудь наполнил какой-то лёд. 
–	Я хочу… Я хочу умереть, или чтобы Алина вернулась ко мне. Я… – по Маниному лицу покатились слёзы, она говорила быстро, взахлёб, но не останавливалась, словно боялась потерять мысль. – … Я ведь понимаю, кто я. Да, я злая и глупая, но что же мне делать? Я ведь всегда знала, что я – не такая, как другие девочки. Мне казалось, что это хорошо, что я выделяюсь. Кто же знал… Тётя Настя, вы можете помочь мне?
Тётя Настя на секунду закрыла глаза, помолчала, потом внезапно пристально посмотрела на Маню.
–	А чего ты хочешь больше всего?
Теперь помолчала Маня.
–	Тётя Настя, если можно, сделайте меня нормальной, как всё девочки, пожалуйста! Или правда, пусть я умру! Или пусть Алина снова… Я не знаю, мне плохо, мне очень плохо…
–	Не болтай о смерти, – негромко сказала тётя Настя. – Это ты всегда успеешь. И «нормальной» козой или телушкой, как все бабы, уже не станешь – ты уже знаешь, что это за жгучий лёд в сердце, что это за смесь любви и ненависти к той, которая тебя или боится, или не любит, или, чего хуже – гонит от себя.  Всё, Маня, ты уже никогда не вернёшься в детство. 
–	Но почему?! – Маня несколько раз ударила кулаком о кулак.
–	Да потому, что для бабы очень многие двери открываются только раз и навсегда – я говорю не только про целку. Кстати, именно поэтому мужики целок и ценят – первый, кто бабу возьмёт, оставляет в ней след своей крови. Да и в другом обратной дороги тоже нет. Пока не назвала для себя мужа козлом – можно жить, как назвала – будешь маяться, каким бы он не был. Пока не попробовала праздной жизни – живёшь, как все, как попробовала – это навсегда. И с тобой то же самое – ты уже знаешь, что это за змеиная страсть.
–	Что же мне делать? – почти кричала Маня. 
–	В первую очередь, замолчать. Во вторую – если мы отбрасываем глупости про смерть и про «тётя Настя, верните всё назад», что у нас остаётся?
–	«Тётя Настя, верните Алину?»
–	Да.
–	И вы… – Маня задохнулась. – И вы мне поможете? Вы можете помочь?
–	Могу помочь.
–	А поможете?
–	Помогу. Если попросишь.
–	Тётя Настя, пожалуйста, помогите!!
–	Хорошо, только успокойся. И скажи, чего ты хочешь – ясно скажи.
–	Я хочу… – в Маниных глазах затлели колючие ледяные огоньки… – Я хочу, чтобы за Алиной с завтрашнего дня не бегал ни один парень, чтобы её не целовал ни один парень, и чтобы её целовала только я. Я хочу, чтобы она была только моей, но  так, чтобы в селе никто об этом не знал.
–	Маня, то, что ты просишь, сделать можно, – сказала тётя Настя, – но ты понимаешь, что заставить кого-то поступить против его воли – это грех, очень большой грех?
–	Понимаю, – резко сказала Маня.
–	И ты согласна, что ответственность за грех будет на тебе?
–	Согласна.
–	Ещё раз спрошу – согласна?
–	Согласна!
–	И ещё раз – согласна?
–	Тётя Настя, что это за…
–	Заткнись. Или отвечай третий раз – так положено, три раза просить о чём-то важном – или я ничего не делаю.
–	Согласна, согласна, согласна, тётя Настя, помогите!
–	Хорошо, – сказала тётя Настя так устало, словно только что сделала какую-то очень тяжёлую или очень важную работу. – Теперь слушай внимательно.
Она встала с лавки, подошла к одежде, висящей возле двери, откуда-то достала два яблока и положила их на стол.
–	Завтра угостишь Алинку яблоком, и съешь сама, только одновременно чтобы ели, запомни! Затем – придумай что-нибудь, или на речку с ней сходи, или ночевать пригласи, главное – чтобы вы остались где-то вдвоём и голые. И затем, – тётя Настя начала выделять ударением каждое слово, – настрой её на себя.
–	Как? – не поняла Маня.
–	Да так, как и мужики. Кто первый бабу взял, от кого она первого спустила – на того её тело и настраивается. Начнёшь целоваться, а там…
–	Вы издеваетесь?! – закричала Маня, почти с ненавистью глядя на тётю Настю. – Я ведь не мужик, у меня же нет…
–	Он тебе и не нужен, – спокойно ответила тётя Настя. – Главное, чтобы Алинка спустила от тебя. И не раз – ласкай её, доводи её раз за разом, пока она не отупеет совсем, а затем прижмись к ней всем телом и ласкай уже понемногу, разговаривай с ней, говори, что любишь или ещё что. Главное, чтобы она слышала твой голос и чувствовала тебя. Вот она на тебя и настроится – мы, бабы, в этом как машины, от нашей воли мало что зависит.
–	А… – начала Маня.
–	Языком, – ответила тётя Настя. 
–	Как!?
–	Как себе промеж ног кнопку тёрла, так и ей, только не пальцем, а языком. И так много раз, чтобы она раскрылась тебе вся. Тогда ты её и возьмешь – навсегда.
–	Но я не умею…
–	Ничего, сейчас научишься. На мне потренируешься. Иди сюда.
Маня молчала.
–	Ну, если не хочешь… 
Тётя Настя начала было вставать с лавки, но Маня, схватив её за руку, удержала, затем сняла с головы «цепеллин». Подождав секунду, Маня встряхнула головой, несколько раз сильно облизнула губы и встала прямо перед тётей Настей. Холод в сердце усилился так, что захватило дыхание, но когда тётя Настя положила Мане руку на плечо, Манино тело вдруг нетерпеливо вздрогнуло.
Тётя Настя раздвинула бёдра, нажала Мане на плечо и Маня опустилась на колени. Тётя Настя погладила Маню по затылку, запустила пальцы в волосы (по Маниной спине пробежала дрожь) и притянула к себе Манину голову.
–	Начинай. Не спеши, спокойнее… Вот так. Как почувствуешь, что меня подхватывает волна – иди за этой волной и веди меня за ней, только не спеши… Не спеши говорю, сначала вокруг кнопки, а затем уже по ней… Да, вот так… Теперь кончиком… Чуть нежнее, но сильнее... Умница… Вот так…

***

Эту ночь Маня не спала – она лежала в кровати, глядя в окно на полную Луну и сжимая в ладошках яблоки. Маня не могла понять, что происходит – она верила, что тётя Настя сделает то, что обещала, но что-то подсказывало Мане, что всё может получиться не так, как она ждёт. И время от времени накатывало странное ощущение, что всё это уже происходило много раз. 
Утром Маня поднялась, как автомат, и когда готовила завтрак, мимолётом посматривала на себя в зеркало. За одну ночь лицо осунулось, чуть заострились скулы и, казалось, стали больше глаза. Выглядела Маня неожиданно интересно, но ей было не до того – все мысли крутились вокруг Алины. А когда взошло Солнце, вдруг сильно заныло сердце.
День в школе прошёл словно мимо Мани. Она не запомнила ничего из того, что было на уроках, и даже не всегда соображала, какой именно идёт урок. Единственное, что занимало её мысли – как остаться наедине с Алиной, как начать разговор, и как предложить ей яблоко. Идей не было совершенно, школьный день неумолимо заканчивался и Алина не обращала на Маню внимания. На четвёртой перемене Маня почувствовала, что почти с ненавистью смотрит на галдящих одноклассников, которые, казалось, все сразу специально вертелись вокруг неё.
Прозвенел звонок с последнего урока. Маня, не глядя, смахнула с парты в ранец какие-то учебники и тетради, которые она выложила в начале урока, и побрела к двери из класса. Она уже смирилась с мыслью, что сегодня ничего не получится, и единственное, что остаётся – идти за советом к тёте Насте. Отстав от одноклассников, Маня некоторое время смотрела сквозь пыльное стекло на здание почты через дорогу, затем, когда в школе затихли все звуки, повернулась и пошла к выходу. С ненавистью пнув брошенный кем-то ластик, Маня завернула за угол и резко остановилась.
В пустом коридоре, возле окна стояла Алина. Она улыбалась каким-то своим мыслям и забавно щурилась от солнечных лучей, падающих через окно. Маня почувствовала, как её сердце ухнуло в ледяную пропасть.
–	Алина…
–	Да, здравствуй, Маня, – ответила Алина совершенно просто, как будто бы между ними ничего никогда не было. – Ты сегодня странная какая-то, бледная. Случилось что?
–	Ничего, – угрюмо сказала Маня. – Не ела с утра.
–	Ух ты, и я не ела ничего! – рассмеялась Алина. 
Это была удача, в которую даже с трудом верилось. Маня медленно и глубоко вздохнула, залезла в ранец и достала яблоки. 
–	Хочешь? – спросила она, сглотнув комок в горле.
–	Ну, давай! – удивлённо сказала Алина. – Смотри, как вовремя получилось всё!
Алина взяла яблоко, зачем-то повертела его в руках, рассматривая, и укусила так, что брызги сока полетели во все стороны. Маня быстро, стараясь не отстать, откусила кусок от своего яблока.
В эту самую секунду тётя Настя, сидящая в своём доме перед столом, на котором были разложены старинные карты, достала из кармана передника яблоко и укусила.
–	Алина… – глухо повторила Маня.
–	Что?
–	Идём… Идём сейчас на речку купаться? Я…
Алина нахмурилась.
–	Нет, Маня, я с тобой не пойду. Ты не обижайся, и за яблоко спасибо, но я с тобой купаться не пойду. И вообще – мы же вчера договорились, что будем просто дружить, больше без глупостей?
–	Я… – Маню душили слёзы. – Я тебя просто на речку приглашала.
–	Да? – казалось, Алина была удивлена. – Ну, может, потом, не сегодня.
–	А сегодня-то что? – спросила Маня, чувствуя, как её глаза застилает белая пелена ярости.
–	Меня Ваня пригласил на мотоцикле покататься, ему папа «Яву» купил, он меня во дворе ждёт, представляешь? Здорово, а!
–	Ну и иди, – буркнула Маня, едва сдерживаясь, чтобы не сорваться на крик, и отвернулась.
Если бы Алина задержалась ещё на секунду, Маня даже не знала, что она сделала бы – вцепилась ей в волосы или зарыдала. Но за спиной послышались быстрые удаляющиеся шаги, скрип двери и откуда-то, уже с улицы, звонкий голосок Алины: «Ваня, хочешь яблоко?»
«Чтоб вы сдохли!» – пробормотала Маня, и в эту же секунду тётя Настя  в своём доме резко хлопнула картами по столу.

***

Маня сидела в подсолнухах, и рассматривала фотографию Алины, которую украла из Алининого альбома, когда была у неё в гостях. Снимок, сделанный отцом Алины, получился удачным – Алина позировала на фоне куста черёмухи с венком из ромашек на голове. Она была одета в белое платьице с мелкими голубыми цветами, которое, в эту секунду вздувшись на ветру в одну сторону, чётко обрисовало бедро и грудь с другой. Одной рукой Алина придерживала платье, второй – поправляла букет, и улыбалась так, как умела улыбаться только она – широко, задорно и немного наморщив нос. Маня сглотнула слёзы, и поцеловала фотографию.
«Алина, – шептала она, – Алина. Тётя Настя меня никогда не обманывала, и никого никогда не обманывала. Я… Я ведь не хочу тебе зла – я просто люблю тебя так, что и сказать не могу. Да, я знаю, что мы не можем быть вместе, по крайней мере, в этом вонючем селе. Бабы ведь сожрут меня, если узнают, какая я. Но ведь я совсем не такая плохая, как они! Да, я не люблю мужиков, а всегда любила только тебя – но ведь я и не причиняю мужикам зла, не обманываю их, не наставляю рога, не катаюсь у них на шее, не позорю перед селом, и вообще – не краду ничью жизнь. Я люблю тебя – и я хочу только, чтобы мы были вместе и были счастливы. Тебе ведь хорошо было со мной, правда, Алина? Ты ведь только этих гадюк испугалась? Зачем тебе этот дурак Ванька – он ведь будет таким же пьяницей-трактористом, как и его отец, а я – я тебя люблю. Алина, я попросила тётю Настю, чтобы мы были вместе – обещаю, что никогда не сделаю тебе больно и что ты никогда ни о чём не пожалеешь…»
Когда Маня возвращалась домой, ей показалось, что улица как-то затихла и словно нахохлилась, но Маня отмахнулась от этой мысли. «Домой, спать,» – стучало в висках. Маня шагала, помахивая ранцем, и смотрела вниз, футболя камешки, поэтому чуть не налетела на соседку бабу Нюру.
–	Манька, ты? – сощурившись сквозь толстые стёкла очков, спросила баба Нюра. – А чего ты здесь? Чего к Авдотьевым не пошла? Вся улица там, горе-то такое, да?
–	К каким Авдотьевым? – хмуро спросила Маня. В селе было две семьи Авдотьевых, и Алина была из одной из них.
–	Ну, которые возле сельпо!
В конце улицы возле сельпо жила семья Алины.
–	А что случилось? – Маня вдруг поняла, что всё она уже знает и, главное, знала это всегда.
–	Нешто не знаешь? – плямкала баба Нюра. – Алинка то, дура, с Ванькой Сидоровым кататься на мотоцикле поехали, и убились оба. Час, как со шляха (так в селе называли шоссе) привезли…
–	Как убились? – прошептала Маня.
–	Насмерть убились, вусмерть, возле гаража в стену врезались, – смакуя, рассказывала баба Нюра, и Мане казалось, что баба Нюра видит все её мысли и теперь злорадствует, любуясь Маниной реакцией. – А ведь говорили вам, дурам! Ты бы сходила, попрощалась! Хотя да, и ходить-то чего? – говорят, смятка от обоих осталась, не разберёшь…
Маня развернулась, выронила ранец и снова побрела в подсолнухи. Пройдя минуту или две, она опустилась на колени, уткнулась кулаками в землю и опустила лицо на кулаки. Маня глубоко вдохнула пыль и сжала пальцы так, что больно стало даже в локтях.
Не было мыслей, не было эмоций, не было ничего – оставались только ледяная дыра в сердце и, казалось, песок с золой где-то ещё глубже. И, что самое страшное – Маня чётко понимала, что так теперь будет всегда.
–	Господи… – прошептала Маня, которая не верила ни в Бога, ни в чёрта, а только в женскую хитрость и в мудрость тёти Насти. – Господи…
Маня даже не поняла, что впервые в жизни заговорила с Богом.
–	Господи, – ударяясь лбом в кулаки, повторяла она, и из её глаз катились злые колючие слёзы. – Господи, за что? Ну за что же, Господи? За что?..

***

В следующий раз Вася встретил Деда спустя несколько месяцев после разговора в метро. 
Вася слушал плеер, сидя на лавочке за спиной у памятника Ленину возле ЦУМа, и, зажмурившись, покачивал головой в такт музыке. На лицо упала тень, лавочка легко качнулась, и Вася понял, кто сел рядом с ним раньше, чем открыл глаза.
–	Здравствуйте, Дед, – кивнул Вася, не открывая глаз, и нажал кнопку «Пауза».
–	Здравствуй, – ответил Дед. – Пьёшь?
–	Пью, – снова кивнул Вася, толкнув ногой стоящую на асфальте бутылку пива.
Собственно, вопрос Деда был лишним – по Васе было видно, что он давно пьёт. Лицо раздулось, глаза потускнели и как будто уменьшились в размерах, тело заплыло жиром. Голос стал глухим, а движения – суетливыми. Давно не стриженые волосы казались немытыми, щёки покрывала неряшливая щетина, под ногтями виднелись тёмные ободки. 
–	Не надоело? – спросил Дед, глядя куда-то поверх ЦУМа.
–	Надоело, – кивнул Вася, и по его лицу пробежала неприятная гримаса. – Осточертело. Уже с литра в день не рубит – я водку имею в виду, пиво и вино не в счёт. А остановиться не могу. И пить не могу, и не пить не могу. Помогите мне, Дед? Закодируйте меня, вы ведь можете? И от пойла, и от курева? Пожалуйста.
Дед внимательно посмотрел Васе в глаза.
–	Закодировать-то можно, только толку от этого не будет, только вред.
–	Вы серьёзно? – спросил Вася глухо.
–	Серьёзно. Если ты пьёшь и куришь – значит, в твоей психике какие-то трубы горят, и ты их тушишь именно так. И если перестать тушить водкой и табаком – ещё неясно, чем тогда придётся тушить и где и как это вылезет. 
–	Ну всё-таки? – пробормотал Вася.
Дед скользнул взглядом по Васиному лицу.
–	Зачастую человек получает от жизни по самому минимуму, и если начинать корректировать следствие – результат может быть только хуже, – медленно сказал он.
–	Всё? – тихо спросил Вася. – Пропал я?
Дед посмотрел куда-то вверх, подумал, и повернулся к Васе.
–	Нужно понять, почему ты пьёшь. Что тебя достаёт так? Или кто?
–	«Летучий Голландец», – ответил Вася и посмотрел на Деда, ожидая насмешки, но тот внимательно смотрел на Васю.
–	Ещё раз? – переспросил Дед.
–	«Летучий Голландец», – повторил Вася. – Ну, или что-то, что я вижу, как его.
–	Как ты его видишь? – спросил Дед.
–	Так вы мне верите? – равнодушно спросил Вася.
–	Верю, – кивнул Дед. – Как ты его видишь? И когда это началось?
Вася помолчал, собираясь с мыслями.
–	Началось где-то года через два после женитьбы. Точнее, началось-то раньше, ещё когда мы познакомились с Маней, женой моей, я тогда дуреть почему-то начал. А обострилось уже после свадьбы. Тогда-то я и понял, что любовь – это то, что используется против меня, как оружие, и понял, что любить – себе дороже. Мы с Маней тогда ссорились сильно, работа шла наперекосяк, и я начал искать что-то такое, что придало бы жизни  смысл. Я познакомился с людьми, которые показались мне интересными. Они и вправду были интересными – многое видели, многое рассказывали, показывали кое-что необычное. Зацепили меня, короче. Они…
–	Что за люди? – перебил Дед.
–	Даже не знаю, как сказать. Экстрасенсы – не экстрасенсы, но что-то вроде. Видят, диагностируют, лечат. Две женщины – жена моего знакомого и какая-то старуха, её подруга. Вот так слово за слово – общались, они обещали меня научить кое-чему. А потом… Однажды, когда был в гостях у них и курил в коридоре, меня словно бревном по спине заехало, перекосило всего. 
Дед кивнул. Вася посмотрел на него, помолчал и продолжил.
–	Всё после этого стало каким-то тусклым, а сам я тупить начал сильно, и кажется, словно внутри меня кто-то ещё есть. Словно… Словно кто-то свою голову вставил. Может, звучит не так, но я чувствую именно так. Вот, – Вася легонько толкнул бутылку ногой, – только с этого и отпускает. Точнее, боль становится слабее. На время. Понимаю, не оправдание…
Дед прикрыл глаза и почти минуту сидел неподвижно, но Васе почему-то казалось, что он куда-то внимательно смотрит.
–	У младшей женщины дочери не было? – спросил Дед.
–	Была, – удивился Вася. – Лет четырнадцать. Она…
–	Она тебе её в жёны не предлагала? 
–	Предлагала, – ответил Вася. – В шутку, когда я как-то ей пожаловался, что мы с женой живём, как кошка с собакой. Она тогда так улыбнулась как-то странно, кивнула на дочь и говорит: «Ну, так вот тебе жена растёт».
–	На старой калужской дороге, на сорок девятой версте… – пробормотал Дед, и Васю от этих слов почему-то пробрала дрожь.
–	Что?
–	Свадьбу с тобой сыграли, – сказал Дед, открыл глаза и протяжно выдохнул. Васе показалось, что Дед чем-то доволен.
–	Не понял? Я ведь…
–	Ты там и не был нужен. На этой свадьбе жених не нужен.
–	Как?
–	Вообще. Там другое нужно. Могила самоубийцы, растения сухие, шерсть собачья, вода с покойника тебе в питьё перед этим и ещё много чего. Но дело не в этом. Чтобы тебя женить так, тебя куда-то деть нужно было. 
Вася подозрительно посмотрел на Деда, но тот, судя по лицу, говорил абсолютно серьёзно.
–	Куда деть?
–	Вот это мы и выясним. Ты «Голландца» этого начал видеть через некоторое время после того, как тебя «бревном заехало»?
–	Ну да.
–	Как ты его видишь?
Вася закрыл глаза и несколько секунд смотрел куда-то вглубь себя.
–	По разному. Иногда – как корабль, огромный, а иногда – как огромный череп, который летит через Вселенную. Или как пространство, которое заперто со всех сторон, хотя изнутри и кажется большим. Выхода из него нет, и тем, кто в него попал, не будет ни смерти, ни прощения… Дико звучит?
Дед мельком взглянул на Васю и кивнул.
–	Продолжай. 
–	Да всё вроде. Там какие-то люди – много их – которые совершили какой-то грех… Не будет им ни смерти, не прощения, – повторил Вася. – Вот так…
Дед снова на несколько секунд зажмурился, глядя куда-то вдаль закрытыми глазами.
–	Вот оно что, – сказал Дед и с выдохом откинулся на спинку лавочки, словно только что наконец-то решил какую-то сложную задачу. – Вот ты где…
–	Где? – спросил Вася.
–	Тебе это действительно хочется узнать?
–	Конечно.
–	Третий уровень ада.
Вася подпрыгнул на лавочке, затем обхватил руками голову. Дед повернулся к нему.
–	Что? – спросил он.
–	Знаете, я тогда угасать начал, быстро. Думал, помирать скоро – на седьмой этаж не мог подняться по лестнице без того, чтобы два-три раза сердце не схватило. Это в двадцать пять-то… Подсказали мне одного экстрасенса, женщину – пошел к ней. Она ведь мне тоже самое сказала – про третий уровень ада.
–	Интересно, – равнодушно сказал Дед. Он был явно занят какими-то своими мыслями.
–	Ничем не помогла мне экстрасенс. Затем меня привели к профессору одному, говорили, что он очень известный. Тётка меня пристроила, очень хвалила, я поверил ей, она ушлая. Расписала профессора со всех сторон – мировой авторитет, к нему на приём за полгода записываются, светило медицинской науки. Он анализы посмотрел, какие-то лекарства выписал, что-то ещё сказал. Затем говорит вдруг: «Ладно, здесь все свои». Встал из-за стола, запер дверь, достал из ящика две рамки, крутанул их в руках и говорит: «Ага, а он ведь на третьем уровне… Шансы есть, но небольшие». Правда, я так эти лекарства и не пил…
–	Чего ты о помощи просишь, если не слушаешь, что тебе говорят? – отрываясь от своих мыслей, спросил Дед. – Раз такой умный, развлекался бы дальше.
–	Помогите, пожалуйста, – тихо сказал Вася.
Дед посмотрел на Васю, на бутылку и снова отвернулся к ЦУМу.
–	Что ты делаешь из того, что я говорил тебе в прошлый раз?
Вася оживился.
–	Литературу по снам нашёл, почитал. Кастанеда зацепил…
–	Забудь Кастанеду, – перебил Дед. – Вещи у него попадаются правильные, но Дона Хуана он придумал. Кстати, имя в тех местах довольно распространённое, так что всё «учение дона Хуана» – это «учение дяди Вани». Хотя, если верить западной литературе, то у дона Хуана не учился только ленивый. Давай к делу. Что у тебя уже получилось?
–	Да мало чего, – неохотно сказал Вася. – Сны-то я уже чаще запоминаю, чем забываю, а вот руки увидеть всё никак не удаётся. Ну, когда странное что-то вижу, нужно на руки посмотреть. Во снах постоянно вижу что-то не то, а на руки посмотреть мысль не приходит. Не знаю, почему. Обидно…
–	Это не самое страшное, – сказал Дед. – Увидишь свои руки. Со временем. У кого-то дни уходят, у кого-то месяцы, у кого-то – годы. Тут правил нет. Кстати, был когда-то один матрос по прозвищу Краай – так вот, он очень долго никак не мог догадаться посмотреть на свои руки, когда видел что-то странное. А дел-то было всего ничего. Например, сходишь на берег, а песок – красный. И неужели непонятно, что песок в жизни красным не бывает, и всё, что нужно сделать – просто посмотреть на руки…
–	И что дальше? – не выдержав, перебил Вася. – После того, как руки увидишь?
Дед сделал небольшую паузу.
–	Нужно спросить себя «я сплю сейчас или нет»? И если понял, что спишь, значит, можно загадать любое желание – во сне можно всё, начиная с того, что можно просто захотеть проснуться.
–	А какое желание лучше загадать? – спросил Вася. – Какое бы вы посоветовали мне загадать, если получится понять, что я сплю?
Дед хмыкнул.
–	А ты не глупый парень. Немного подожди, о желании мы ещё поговорим. Сначала нужно руки увидеть. Про красный песок понял? – с нажимом спросил Дед.
–	Да понял я, но я же не Краай этот, – раздражённо сказал Вася. – Мне красный песок вроде не снился, но если бы я такое увидел – посмотрел бы на руки обязательно. 
–	Ясное дело, – усмехнулся Дед и вдруг сменил тему. – Кстати, что ты слушаешь?
–	Да его же и слушаю.
–	Не понял? – Дед удивился так, что впервые за весь разговор на его лице появились какие-то эмоции.
–	«Летучий Голландец», опера Вагнера. Товарищ диск из Германии привёз.
–	Ясно. Ну, слушай. Может, будет толк.
Вася поёрзал на лавочке – он явно думал, задавать или нет следующий вопрос. Решился.
–	Скажите, а этот «Голландец» – ведь он, значит, мне не кажется? Значит, он есть?
Дед помолчал, судя по всему – раздумывал, отвечать или нет.
–	Есть, – сказал он наконец.
–	И такой, как я его вижу?
–	Каждый его видит по-своему.
–	А за что на этот корабль попадают?
–	В это пространство – все его видят по-разному – попадают те, кто отказались от любви. После этого им может казаться, что они живут где-то, что с ними что-то происходит, но на самом деле их души будут в этом пространстве до конца времён. Ты правильно заметил – не будет им ни смерти, ни прощения. И какие бы жизни им не мерещились, с ними будет только одна безвыходная тоска. Томление духа, если по Библии.
Вася был явно удивлён услышанным.
–	Вот как… А… Скажите, на самом деле был такой корабль? О котором легенды рассказывают?
–	Был, – кивнул Дед. – Корабль такой действительно был, только все легенды рассказывают о разном.
–	О чём?
Дед снова посмотрел Васе в глаза.
–	Тебе действительно это интересно? О чём говорят легенды? Неужели для тебя сейчас это имеет значение?
–	Имеет! – почти прокричал Вася. – Всё-таки я с этой гадостью как-то связан. Расскажите, пожалуйста!
–	«Как-то»? – переспросил Дед.
Затем он откинулся на спинку лавочки и заговорил, глядя куда-то вверх.
–	С чего начать… Историки до сих пор не могут точно выяснить, как звали капитана – в разных источниках его называют то Эриком, то Иоганном, то ещё как-то, если все версии собрать – получится список всех голландских мужских имён и немного английских и немецких в придачу. Фамилию тоже толком никто не знает – то ли Ван дер Деккен, то ли Ван Страатен, то ли Баккер, то ли Дейкстра. И никто не может наверняка сказать, что именно изначально произошло с кораблём.
–	Думаю, вы знаете, как его звали… – то ли спросил, то ли утвердительно сказал Вася.
–	Эрик Ван Страатен, в детстве носил кличку «Босяк», – кивнул Дед. – Отца никто не знал, мать зарабатывала стиркой и умерла от воспаления лёгких, когда сыну было десять. Эрик околачивался в порту, затем попал юнгой на каботажное судно. Плавал на нём до двадцати двух, потом его пригласил капитан пинаса «Голландец», набиравший команду для рейса в Ост-Индию. «Голландец» ушёл в Ост-Индию за пряностями, дальше… Дальше неясно – возле Мыса Доброй Надежды капитан вдруг заболел и умер. Перед смертью он назначил своим преемником Эрика. Удивительно то, что команда не возражала. Что было дальше – загадка.
–	А что говорят? – Вася от нетерпения ёрзал на лавочке.
–	Одна из самых частых версий – новый капитан «Голландца» быстро вошёл во вкус власти, убил мужа приглянувшейся пассажирки и взял женщину себе. Она выбросилась за борт, и над кораблём нависло проклятие.
Вася слушал, не дыша.
–	Другие считают, что «Голландца» пыталась взять на абордаж команда другого проклятого корабля-призрака, голландцы отбились, но проклятие перешло на них, – продолжал Дед, глядя вдаль. – Также говорят, что «Голландец» попал в шторм, из-за которого никак не мог обогнуть Мыс Доброй Надежды. Эрика разозлили начавшиеся насмешки команды, и он сдуру пообещал дьяволу свою душу за его помощь. Теперь он до конца времён будет плавать возле мыса и играть в карты с дьяволом в надежде отыграть свою душу. 
Вася, вздрогнув, толкнул бутылку с пивом, и она упала на асфальт.
–	Ещё одна версия, – говорил Дед, мельком взглянув на бутылку, – экипаж «Голландца», возвращаясь из долгого рейса, так спешил домой, что не остановился спасти матросов с затонувшего корабля. В общем, говорят много чего, мне наиболее вероятной кажется версия про сделку с дьяволом. Хотя я уверен, что в этой истории есть что-то, чего до сих пор не знает никто.
–	«Голландец»… – задумчиво протянул Вася. – Подождите! Почему вы называете его просто «Голландец», если он – «Летучий Голландец»?
–	Потому что он и назывался «Голландец», «Hollander», из Роттердама, – ответил Дед. – «Летучим» его назвали потом, те, кто видели после этого плавания. 
–	И никак не узнать, как было на самом деле? – пробормотал Вася. – Все что-то слышали, но всё, что осталось – какие-то легенды. 
–	Легенды, – кивнул Дед. – Интересно то, что все легенды в конце сходятся – все они говорят, что «Летучий Голландец» будет скитаться по морям до окончания времён. Ещё интересно то, что за документально подтверждённую встречу с этой «легендой» предлагают двадцать миллионов евро.
–	Хотел я бы попасть на него с видеокамерой! – воскликнул Вася.
Дед усмехнулся.
–	Попасть-то на него можно, сойти обратно тяжело. Особенно раньше, чем проклятие будет снято со всех, кто на борту. Тут ни видеокамера не поможет, ни двадцать миллионов евро.
–	А что, тем, кто на борту, можно помочь? – спросил Вася.
–	Можно, – кивнул Дед. – Вот только чтобы человеку помочь, нужно, чтобы он об этом попросил. И чтобы человек попросил о помощи, нужно, чтобы он решил, что ему нужна помощь, то есть хотя бы раз подумал, что с ним происходит что-то не то. Это как с тем матросом Крааем, который всё ходил по красному песку. Пока он хоть на секунду не задумается о том, что красный песок – не совсем нормально, разве он посмотрит на свои руки?
–	Да ну его, этот Краая, – поморщился Вася. – Мало ли идиотов бывает. Мне интересно, что на самом деле было с Эриком и с «Голландцем». Вот это я действительно хотел бы узнать.
–	Узнай, – кивнул Дед. – Но вот про Краая подумал бы. Мало ли – может, и для себя что-то поймёшь…

ГЛАВА 4. «ЛЕТУЧИЙ ГОЛЛАНДЕЦ»

ЧАСТЬ I
Дикий шторм сотрясал порт. Тяжёлые чёрные валы медленно поднимались над поверхностью моря, медленно шли к берегу и, на мгновение зависнув, бешено бросались на скалы. Казалось, от ударов волн дрожала земля. Только в гавани было относительно спокойно, и над мутной водой покачивался одинокий пинас «Голландец», на который время от времени падали косые взгляды из окон прибрежных домов.
Минувшая неделя оказалось на редкость неприбыльной для всех жителей портового города. Завтра был первый день Пасхи, день, в который ни один капитан не смел отправляться в море, и сколько помнили себя горожане, перед Пасхой в гавани всегда ожидали несколько кораблей, команды которых понемногу спускали деньги на берегу. В этом году над городом словно нависло проклятье.
За всю последнюю неделю на горизонте не показался ни один парус, и только накануне праздника, когда недоумение жителей окончательно переросло в глухую злость, в гавань вошёл «Голландец». 
Погасшие надежды жителей снова ожили, но по трапу сошёл только один человек – капитана корабля. К удивлению и радости толпившихся на пристани, капитаном оказался местный уроженец, сирота Эрик Ван Страатен по прозвищу «Босяк», выросший у всех на глазах. 
После того, как Эрик в десять лет осиротел, он сначала попрошайничал, а потом подрабатывал в порту, ночуя на складах или где-нибудь в углу в трактире, а потом – в доме вернувшегося в город дяди, священника Питера. В четырнадцать лет Эрика взяли на каботажное судно, где он отлично зарекомендовал себя способностью делать любую работу и учиться на лету. Больше года назад Эрик ушёл на «Голландце» штурманом, а сегодня вернулся капитаном – это из первого-то плавания на корабле! Казалось, большая и прибыльная попойка гарантирована, но, как выяснилось, горожане радовались рано.
Не здороваясь ни с кем и глядя прямо перед собой, Эрик стремительными шагами прошел мимо лавок, кабака и борделя, откуда призывно улыбались хозяева и персонал, и исчез в глубине улицы в направлении добропорядочных жилых кварталов. 
Портовый люд ещё на что-то надеялся, ждал, что хотя бы команда сойдёт на берег. Но когда хозяин кабака – самый старый и опытный в городе – плюнул на землю и ушёл в дом, всем стало ясно, что дело пропащее и что разжиться к празднику не поможет даже то, что земляк выбился в капитаны.

***

Эрик мчался вверх по улице, не обращая внимания ни на косые взгляды из-за дверей, ни на ветер, который бил его по лицу, ни на тяжёлые острые капли, срывающиеся с низкого неба. «Быст-рей, быст-рей», – в такт с шагами билось в висках. Поворот, второй, третий – и вот, в самом верху улицы показалась его цель – дом купца Дейкстра. 
–	Иоганна, – выдохнул Эрик и прибавил шаг, почти окончательно перейдя на бег.
За несколько шагов до дубовой двери Эрик всё-таки притормозил; как смог, перевёл дыхание, поправил одежду и, потоптавшись на крыльце, сильно постучал. За дверью раздались шаги, в появившуюся щёлку проскользнул свет, и Эрик увидел румяное лицо служанки Марты.
–	Господин Ван Страатен… – пробормотала она, и выражение ужаса на лице, словно она увидела призрака, сменилось смесью изумления и какого-то совершенно необъяснимого чувства. – Вы… Вы…
–	Я, Марта, я! – почти выкрикнул Эрик, улыбаясь вовсю, как мальчишка. – Иоганна дома?
–	Госпожа Иоганна… – начала было Марта, но Эрик уже наполовину протиснулся мимо неё, наполовину оттолкнул её с дороги, в два шага пересёк прихожую и вошёл в большую комнату.
На кресле перед камином сидела мать Иоганны – высокая худая женщина в темной одежде, с неизменными чётками в руках. Когда она повернулась на шум, на её лице промелькнули точно такие же чувства, как и у служанки несколько секунд назад – ужас, сменившийся удивлением и чем-то ещё.
–	Эрик?! Ты…
–	Да, госпожа Дейкстра, – с достоинством поклонившись, сказал Эрик. – Я. Я обещал вам и вашему мужу, что смогу выбиться в люди перед тем, как просить руки Иоганны. Господин Дейкстра дал мне два года и, как видите, я справился быстрее. По пути я стал капитаном «Голландца», затем мы наткнулись на брошенное судно с лесом, которое продали в ближайшем порту. Господь благоволил к нам с Иоганной, и я вернулся обеспеченным человеком. Конечно, мне далеко до вашего состояния, но у меня ещё всё впереди и я буду много и упорно работать. Госпожа Дейкстра, я прошу у вас руки вашей дочери. Где я могу найти господина Дейкстра, чтобы сказать ему то же самое?
–	А… А как же капитан Ван дер Деккен? Что с ним? – с трудом выговорила женщина.
По лицу Эрика мелькнула гримаса.
–	Он умер, госпожа Дейкстра. Капитан умер в день летнего равноденствия, когда мы подходили к Мысу Доброй Надежды. Заболел и умер. Я очень жалел об этом, и вся команда жалела. Капитан Ван дер Деккен был добр ко мне, он учил меня всему, что знал, и называл меня «Сынок». Он пригласил меня на «Голландца» штурманом, перед смертью назначил меня своим преемником и оставил мне все свои сбережения. Печально, что так случилось, но на то была воля Господа, госпожа Дейкстра. Капитан Ван дер Деккен стал ангелом-хранителем для меня и Иоганны, и именно благодаря Провидению и капитану Ван дер Деккену я сегодня с чистым сердцем могу просить у вас руки Иоганны.
Госпожа Дейкстра, казалось, несколько раз собиралась что-то сказать, но никак не могла подобрать слова. В это время за спиной Эрика скрипнула дверь, он стремительно повернулся и увидел Иоганну, которая застыла в дверном проёме, приоткрыв рот и широко раскрытыми глазами глядя Эрика.
–	Иоганна! Я стал капитаном… – начал Эрик и вдруг  замолчал.
Иоганна выглядела также, как в момент их прощания, также, как Эрик представлял её себе во время долгих месяцев плавания. Высокий лоб, изогнутые брови, тонкий нос, карие глаза… Даже плащ был тем самым, в котором Иоганна вышла на крыльцо накануне отплытия «Голландца». И всё-таки что-то было не так, что-то, что Эрик сразу увидел, но никак не хотел принимать, пускать в своё сознание. Эрик моргнул и вдруг понял, что именно было «не так» – Иоганна была беременна, и это было видно даже под плащом.  
–	Иоганна… – тихо сказал Эрик. 
–	Эрик… – прошептала Иоганна, закусила губу и взялась обеими руками за живот. – Господи… Но ведь ты… Умер?!
За время плавания Эрик научился принимать решения не думая, как-то сразу понимая самую суть ситуации. Сейчас произошло нечто подобное – в один удар сердца Эрику стало ясно всё.
–	Как видишь, нет, – ответил Эрик. – И кто?
–	Вим Баккер… – ответила Иоганна. – Чуть больше года назад. 
–	Понятно, – кивнул Эрик.
Иоганна прижала руки к сердцу, и на глазах её заблестели слёзы.
–	Я ведь ждала тебя, Эрик, и собиралась ждать столько, сколько нужно. Клянусь! Но мне приснился сон – такой, какие мне говорят правду – и я увидела, что ты умер на корабле, отравившись чем-то. Тогда, в день летнего равноденствия – Боже, я запомнила этот ужасный день! И… матушке в ту же ночь приснилось, что ты умер. И мы ходили к твоему дяде, отцу Питеру, чтобы он истолковал наши сны, но ему тоже приснилось, что ты принял смерть от яда. Мы… Я так плакала, Эрик – если бы ты знал, я так плакала! Но ведь меня такие цветные сны никогда не обманывали, и сердце моё тоже мне всё время говорило, что ты умер! Я хотела уйти в монастырь, но господин Баккер сватал меня за своего сына, и папа сказал, чтобы я выходила замуж. Я так ждала весть от тебя, Эрик, я так сопротивлялась, но ведь сердце говорило мне, что ты – умер! Тогда, в день равноденствия! И вот…
–	…Ты вышла замуж за Вима, – подытожил Эрик.
–	Но Эрик! – заломила руки Иоганна. – Мы ведь считали, что ты мёртв, и я подумала, что если уж выходить замуж…
–	…То за Вима, – снова завершил её мысль Эрик. – Логично. Поздравляю вас, госпожа Баккер. Желаю вам благополучно разрешиться от бремени и жить с господином Баккером в любви и достатке.
–	Господи, Эрик, за что ты так… – сквозь слёзы выдавила Иоганна.
–	Господин Ван Страатен! – мать Иоганны встала с кресла и заговорила таким тоном, каким она, бывало, ставила на место окрестных мальчишек, воздыхателей Иоганны. – Господин Ван Страатен! Немедленно прекратите! Неужели вы не видите, что в нынешнем положении Иоганны…
Госпожа Дейкстра сделала шаг от кресла, тень, которая падала от её фигуры на Эрика, соскользнула вниз. Его лицо осветил неровный отблеск огня из камина, и мать и дочь застыли в ужасе, глядя на гостя.
Им показалось, что привычный облик Эрика рассеялся, как дым, под которым проступило что-то жуткое. В одно мгновение Эрик словно высох и превратился в скелет, обтянутый блеклой кожей; на месте чёрных, красиво уложенных волос колыхнулись грязно-седые космы; вокруг глаз чётко проступили кости черепа, а сами глаза превратились в два огромных угольно-чёрных зрачка, окружённых огненно-красными белками и горящих безумным нечеловеческим светом из проваленных глазниц. Нарядная одежда преобразилась в выцветшие лохмотья, эфес шпаги покрылся ржавчиной, и всё вокруг заполнил гнилой холод. 
Но наваждение длилось всего миг – когда огонь в камине колыхнулся в следующий раз, перед испуганным женщинами снова стоял Эрик-Босяк, которого они знали много лет – правда, повзрослевший, возмужавший и одетый в наряд капитана.
–	Господин Ван Страатен… – первой очнулась мать.
–	Пожалуйста, ничего не говорите, госпожа Дейкстра, – спокойно поклонился Эрик. – Я ухожу. Навсегда. Простите, что потревожил и поставил вас своим визитом в неловкое положение, но, уверяю, я сделал это по незнанию – мне в порту никто ничего не сказал. 
Эрик секунду помолчал, затем вдохнул и протяжно, шумно выдохнул.
–	Госпожа Баккер! – Он повернулся к Иоганне, по щекам которой бежали слёзы, – я ещё раз поздравляю вас с удачным замужеством и искренне желаю вам долгой и счастливой жизни с любящим супругом. А теперь – прощайте, дамы!
–	Эрик… – прорыдала Иоганна и протянула руки, но Эрик уклонился и выскользнул из комнаты, аккуратно прикрыв за собой дверь. «Эрик!» – это было последнее, что он услышал перед тем, как его уши заполнил визжащий штормовой ветер.

***

Только отойдя на несколько кварталов от дома купца Дейкстра, Эрик дал волю тому, что рвалось из его груди. К этому времени шторм словно перебрался с моря на сушу и, хотя на улицах не было волн, дикий ветер нёс на своих крыльях что-то жуткое, из-за чего жители городка плотно позакрывали все ставни и двери. Эрик, стоящий посредине улицы, оказался совсем один – никто не видел его и не мог услышать за воем ветра. По лицу Эрика время от времени ударяли редкие капли. Было ясно, что вот-вот начнётся ливень.
В последние месяцы плавания с Эриком происходило что-то странное. Когда он смотрел на море, ему начинало казаться, что он находится внутри большого стеклянного шара, сквозь который кто-то смотрит на него со всех сторон одновременно. Сейчас это чувство вернулось сильнее, чем когда бы то ни было – Эрик ощущал, практически видел, что он стоит в центре шара, на поверхности которого возникают разные картинки, сквозь которые кто-то смотрит. Небо, дождь, улица, дома, Иоганна – всего лишь миражи, а всё, что есть в мире на самом деле – только Эрик и этот взгляд, охватывающий отовсюду.
Эрик вдруг понял, что именно он хочет сказать Смотрящему. Не зная, как обращаться к тому, кто находится везде, Эрик почему-то поднял глаза вверх.
–	Проклинаю! – крикнул Эрик.
В лицо ему тут же хлынул дождь.
–	Всё равно проклинаю! – кричал Эрик. – Будь ты проклят! Ты слышишь меня?
В ответ ревел ветер.
–	Я знаю, что ты есть! – размахивая кулаками над головой, продолжал кричать Эрик. – Я знаю, ты всегда следил за мной! И что ты со мной сделал? Ты слышишь меня? Я проклинаю тебя! Я проклинаю тебя, кто бы ты ни был! Я проклинаю тебя за то, что я есть, за всё, что было в моей жизни, слышишь! Ответь мне! Слышишь, что я говорю? Ответь мне сейчас же!
–	ЗАВТРА, – ответил Голос. Он прозвучал одновременно со всех сторон, как рог вострубившего ангела, как небесный колокол, как зов Судьбы. И в следующий миг небо разрезала молния. 
Эрик закрыл рукой глаза, оступился и бросился бежать. Он мчался, спотыкаясь, падая и натыкаясь на что-то, и в спину ему звучало эхо слова «ЗАВТРА», которое не смог заглушить даже звук грома, обрушившийся с неба. 
Эрик не знал, сколько он бежал по улицам. Когда он остановился, задыхаясь, хватая ртом воздух и захлёбываясь дождём, он вдруг увидел, что находится на самой окраине города. Улица, которую в городе почему-то называли Свиная улица, в этом месте уже превращалась в тропинку, ведущую по скале над обрывом к приземистому каменному дому. В этом доме жила ведьма, которую почитал и боялся весь город – датчанка Тора, знающая и умеющая всё. 
–	Я убью тебя, – прохрипел Эрик. 
Он вытащил из ножен шпагу, которую каким-то чудом не потерял по дороге, попытался сделать шаг к дому – и не смог. 
Эрик не понимал, что с ним происходит. Ему не казалось, что его кто-то держит, у него не было ощущения, что перед ним находится невидимая стена – он просто не мог шагнуть в сторону дома, глядящего на него двумя тёмными провалами окон и скалящегося камнями фундамента. Тело почему-то просто оказывалось слушаться.
Эрик сделал шаг назад и попытался броситься вперёд, но тело снова замерло. Очередная молния осветила дом на скале, и Эрик на мгновение явно увидел на месте дома огромный череп. Затем по спине у Эрика пополз ледяной язык, и прямо в голове он услышал голос Торы.
–	Эрик, уходи, – спокойно сказала она. – Ты сам выбрал этот путь и уже ничего не сможешь изменить. Уходи.
Эрик за время плавания привык к тому, что может слышать в голове голос Торы.
–	Я выбрал?! – закричал Эрик в ответ. – Я? Это ты меня надоумила! Ты! 
–	Нет, – ответила Тора. – Ты сам себя надоумил. Когда ты шёл ко мне, ты знал, за чем идёшь
–	Нет, не знал! Будь ты проклята, ведьма! Ты говорила в моей голове и убедила меня сделать это!
–	Говорить – всего лишь говорить, – ответила Тора. – И голоса в голове – это всего лишь голоса. Решения в любом случае принимаешь ты.
–	Это ты виновата, ты! – настаивал Эрик. – Я убью тебя!
Он рванулся к дому ещё раз, но снова безрезультатно.
–	Нет, – снова ответила Тора. – Ты не убьёшь меня. Ты ничего и никогда не сможешь мне сделать. Ты даже никогда не сможешь приблизиться ко мне или к моему дому. Стой там, сколько хочешь, но больше ты никогда меня не увидишь.
–	Я буду искать тебя хоть до самой смерти! – размахивая шпагой, кричал Эрик.
–	Ищи, – ответила Тора. – Если хочешь. Кстати, смерть твоя будет нескорой.
Голос в голове стих, и уши снова заложил ветер. Эрик постоял ещё немного, сунул шпагу в ножны и побрёл по лужам в порт.

***

По этой же самой дороге Эрик шёл в порт накануне отплытия «Голландца».
В тот день прощание с Иоганной было недолгим, но пронзительным. Говорить друг другу особо было нечего – всё было сказано множество раз, и теперь оставалось только ждать и уповать на удачу. В день перед отплытием Эрик сказал родителям Иоганны, что хочет взять её в жёны. Он понимал, что нищему нечего рассчитывать на брак с дочерью самого богатого купца города, но он верил в себя, и жизнь открыла перед ним неплохие перспективы.
–	Господин Дейкстра, – сказал Эрик, когда купец вызвал его на крыльцо на несколько слов. – Я – не охотник за приданым вашей дочери. Я люблю её, а не ваши деньги. Мне нужно время, чтобы разбогатеть, но я постараюсь справиться как можно быстрее. Наверное, вы уже слышали, что капитан Ван дер Деккен пригласил меня штурманом на «Голландца». 
–	Слышал, – кивнул купец.
–	Завтра на рассвете мы отходим в Ост-Индию, это должен быть прибыльный рейс, – продолжил Эрик. – Господин Дейкстра! Вы всегда относились ко мне с недоверчивостью и неприязнью. Я понимаю, это было вызвано тем, что я казался нищим, который хочет устроиться в жизни благодаря удачному браку. Обещаю, что смогу изменить ваше мнение обо мне. 
Купец очень внимательно смотрел Эрику в глаза. Чтобы не теряться под его взглядом, Эрик старался смотреть чуть-чуть мимо собеседника
–	Единственное, о чём я прошу вас, господин Дейкстра – дайте мне время, не выдавайте Иоганну замуж до возвращения «Голландца». Это мой единственный шанс, но совсем недавно у меня не было и его. И раз он появился, значит, не просто так.
Купец Дейкстра молча выслушал Эрика. Затем он некоторое время смотрел в небо, и когда Эрик уже приготовился услышать отказ, внезапно заговорил приветливее, чем когда-либо раньше.
–	Я разговаривал вчера с капитаном Ван дер Деккеном, Эрик, – сказал купец. – Он очень хорошо отзывался о тебе. Он сказал, что предложил тебе долю от прибыли – очень большую для первого плавания долю, Эрик. Так что шанс вернуться небедным человеком – если на то будет воля Небес! – у тебя действительно есть. Кстати, что бы ты себе не думал, ты мне нравишься. Я приметил тебя ещё тогда, когда ты в первый раз таскал тюки на мой склад. 
Эрик с искренним удивлением посмотрел на собеседника.
–	В тебе есть жилка и сила к жизни, которой не хватает многим наследникам богатых семей, – продолжил тот. – Но! Для того чтобы я выдал за тебя замуж свою единственную дочь, одной жилки мало. Ты прекрасно знаешь, что купец Баккер хочет, чтобы Иоганна вышла замуж за его сына Вима…
Эрик хотел что-то сказать, но купец Дейкстра остановил его движением брови.
–	Баккер богат, куда богаче, чем будешь ты, даже если плавание пройдёт так удачно, как никто не ждёт, – продолжил он. – И всё-таки, как зять, мне больше по душе ты. Вим хороший парень, неглупый и честный, но он – комнатный мальчик, не встречавший в жизни трудностей. Ты же прошёл путь от попрошайки до штурмана, и всё, что ты сделал в жизни, сделал своими силами. Скажу честно – я бы предпочёл выдать Иоганну за тебя.
–	Спасибо, господин Дейкстра, – тихо сказал Эрик. – Но… Почему? Почему вы так добры ко мне?
Купец хмыкнул.
–	Я добр не к тебе, Эрик, я добр к Иоганне  и к себе. Я же сказал, что Вим – комнатный мальчик, хоть и хороший парень. Иоганне нужны крепкие и здоровые дети, а мне нужны крепкие и здоровые внуки. От тебя они будут гораздо вероятнее, чем от Вима Баккера. К тому же ты старше Вима, и ваша с Иоганной разница в возрасте устраивает меня больше.  Поэтому, если бы речь не шла о деньгах, то ты был бы первым кандидатом на роль зятя.
–	Всё решит этот рейс, – тихо сказал Эрик.
–	Да, – кивнул купец. – Если ты вернёшься хотя бы с той долей, которую рассчитывает выплатить тебе капитан Ван дер Деккен, – женишься на Иоганне. Даю тебе два года – этого должно хватить. Больше ждать не буду – не хочу, чтобы Иоганна осталась старой девой. Понял меня?
–	Да, господин Дейкстра, – кивнул Эрик. – Спасибо вам. У меня нет слов, чтобы выразить свою благодарность, поэтому я постараюсь выразить её делами.
–	Красиво говоришь, – опять хмыкнул купец. – Дядя-священник научил?
–	Да, дядя… отец Питер, – когда он вернулся в город и взял меня жить к себе и учил меня грамоте и языкам. Если бы не он и не капитан Ван дер Деккен…
–	Не загадывай наперёд, – оборвал купец. – Желаю тебе удачи. Сейчас выйдет Иоганна, у вас будет пара минут. Я доверяю тебе, поэтому Иоганна будет без матери и без Марты. Не делай ничего, что заставило бы меня изменить моё мнение о тебе или моё решение. Всё.
Купец Дейкстра повернулся и ушёл в дом. Через минуту дверь открылась и на крыльцо выскользнула Иоганна. От взгляда на неё у Эрика заныло сердце, но он справился с эмоциями и улыбнулся так, словно они случайно встретились где-то на рынке или на улице.
–	Иоганна, ты невероятно красива! – сказал Эрик, наклоняя голову. – И этот серый плащ очень тебе идёт. 
–	Спасибо, Эрик… Точнее, господин штурман Ван Страатен, – улыбнулась Иоганна. – Своей любезностью вы окончательно вскружили мне голову.
Эрик рассмеялся.
–	Я говорил с твоим отцом. Он сказал…
–	…Что у тебя есть два года и довольно неплохие шансы стать его зятем, – подхватила Иоганна и продолжила басом, передразнивая отца. – …Если на то будет воля Небес!
–	Ты подслушивала? – изумился Эрик.
–	Да, – ответила Иоганна, – но не вас и не сегодня. Случайно вчера услышала, как папа с мамой вечером разговаривали. Мама говорит: «Чует моё сердце, Эрик-Босяк метит в наши зятья». А папа ей: «Вот и хорошо, а то на малахольного Вима смотреть жалко». Мама ему: «А ты подумал о том, что Босяк – нищий»? А папа: «Я обо всём подумал. Я говорил сегодня с капитаном Ван дер Деккеном, и он сказал, что даёт Эрику хорошую долю от прибыли, и ещё сделал своим наследником – завещание он написал неделю назад». А мама…
Эрик  с изумлением посмотрел на Иоганну.
–	Папа так сказал, – пожала плечами она. – Но ведь это же здорово, правда? Папа ещё рассказывал маме, что у капитана Ван дер Деккена когда-то был сын – он давно умер – на которого ты очень похож. Ты не знал этого?
–	Нет, – ошарашено пробормотал Эрик.
–	Тогда я ничего тебе не говорила, – быстро сказала Иоганна. 
–	Господи, помоги нам… – пробормотал Эрик. – Не оставь нас в тот миг, когда ты дал нам надежду…
Эрик закусил губу и на секунду зажмурил глаза.
–	Иоганна, – сказал он, – жди меня. Я ждал и боялся дня, когда начистоту поговорю с твоими родителями, но теперь у меня есть не только пустые надежды. Я вернусь из этого плавания богатым человеком, и капитан Ван дер Деккен обещал научить меня вести торговые дела. И теперь ни Бог, ни чёрт, ни морской дьявол не остановит меня.
–	Эрик, – серьёзно сказала Иоганна, – не богохульствуй. Если кто и будет хранить тебя, то Господь и моя любовь.
Эрик почувствовал, что у него жжёт в глазах.
–	Иоганна… – сказал он хрипло. Но Иоганна неправильно его поняла.
–	Нет! – решительно сказала она. – Я обещала маме, что мы будем вести себя абсолютно пристойно. Хотя…
Прежде, чем Эрик сообразил, что значило это «хотя», Иоганна наклонилась, коротко поцеловала его и отскочила к двери.
–	Иоганна… – Эрику показалось, что у него сейчас выскочит сердце. 
–	До свидания, господин штурман Ван Страатен! – сказала Иоганна. – Да хранит вас воля Провидения! Да приведёт оно вас обратно здоровым и богатым! 
Эрик сглотнул и увидел, что изображение Иоганны начало дрожать в его глазах – кажется, на глаза начали наворачиваться слёзы. 
–	Иоганна… – снова сказал он, стараясь не смотреть на Иоганну. – Жди меня…
–	Господи, Эрик, возвращайся скорее! – дрогнувшим голосом сказала Иоганна и, повернувшись так быстро, что плащ взметнулся колоколом, рывком открыла дверь и исчезла в доме.
Постояв ещё секунду, Эрик развернулся и зашагал в порт.

***

После Эрик так и не смог вспомнить, как и почему его занесло на Свиную улицу – он никогда раньше не ходил к датчанке Торе и не собирался идти в этот раз. До отплытия оставалось ещё несколько часов, капитан Ван дер Деккен разрешил Эрику прийти прямо к отплытию, и Эрик собирался просто погулять по городу, посмотреть ещё раз на склады, в которых ему когда-то приходилось ночевать, и зайти попрощаться к дяде. 
Но, когда он вышел из задумчивости и осмотрелся по сторонам, он понял, что стоит на Свиной улице – в том месте, где собственно улица уже заканчивалась и начиналась тропинка к дому датчанки. 
«Эрик, о чём ты сейчас думал?» – спросил себя Эрик, как учил его капитан Ван дер Деккен. И, ощутив свои мысли, поморщился.
Как всегда, больше всего места в его груди занимал страх. В этот раз это был не только страх смерти, но ещё и страх неизвестности, страх того, что господин Дейкстра решит не ждать того далёкого дня, когда Эрик вернётся из плавания богатым человеком. Эрик почти наяву видел, как Иоганна и Вим стоят перед священником – по иронии судьбы, дядей Эрика – который проводит венчальный обряд. От этой мысли кольнуло сердце, и затем открылось то, что Эрик до сегодняшнего дня прятал даже от себя самого.
Оказалось, что глубже страха затаилась обида, о которой Эрик почти сумел забыть. Обида на всё – на жизнь, которая несправедливо обошлась с ним, на людей, которые часто были жестокими просто потому, что некому было заступиться за Эрика, и на родителей, которых ему так не хватало. Два года после смерти матери, пока в город не вернулся дядя, были действительно тяжёлыми. Что Эрик помнил об этих двух годах особо ярко – страх, голод, холод и тупые хари тех, кому в жизни повезло больше.
Теперь, казалось, все беды позади – он уходит штурманом в рейс, обещающий быть очень прибыльным, по возращению он женится на Иоганне и будет жить счастливой жизнью состоятельного и уважаемого горожанина. 
Эрик пока не думал, как именно он собирается совмещать морское дело с семейной жизнью, но и не видел в этом повода для беспокойства. В конце концов, после этого рейса (если всё получится так, как ожидается) можно будет смело оставить море и вести торговые дела вместе с купцом, готовясь стать его преемником. 
Вроде бы всё ясно. Но почему он оказался здесь? Капитан Ван дер Деккен как-то рассказывал Эрику, что внутри каждого человека звучат разные голоса, управляющие его жизнью. Теперь Эрик пытался, но не мог понять, какой именно голос привёл его к дому Торы. И, главное, зачем?
Эрик стоял, раздумывая, как быть. Даже если идти в порт не спеша и заглянуть по пути к дяде, всё равно останется достаточно времени. Заходить к датчанке или нет?
–	Ладно, – сказал Эрик, словно оправдываясь перед собой. – Я зайду, но совсем ненадолго. Попрошу посмотреть моё будущее. Я всё равно не верю в подобные вещи, но меня это хотя бы развлечёт. 
Он подошёл к просмоленной двери хижины, протянул руку к верёвочной петле, заменявшей ручку, замешкался, и вдруг услышал изнутри голос Торы.
–	Заходи, Эрик! Не бойся, я тебя не съем.
Когда мать Эрика приходила домой уставшая сильнее, чем обычно, а Эрик баловался больше обычного, мать рассказывала, что непослушных мальчиков забирает и съедает старая ведьма Тора. При последних словах Торы почти забытый детский страх выпрыгнул откуда-то из глубины души, и Эрик сначала ощутил этот страх, а затем досаду. Последние сомнения насчёт того, нужно ли идти или всё же повернуть назад, рассеялись – Эрик не хотел поддаваться старому испугу. Он дёрнул петлю и вошёл в хижину.

***

Внутри жилище ведьмы оказалось почти таким, каким Эрик представлял его себе в детстве – одна большая комната, камин напротив входа, стол с двумя стульями в центре и тяжёлая деревянная кровать слева между камином и стеной. Вся стена справа была занята полками – лежащими на обрезках бруса досками – которые были сплошь заставлены кувшинами, бутылками, коробками, связками сухой травы и чем-то вообще непонятным. Два окна по бокам от двери, которые снаружи казались глазницами черепа вокруг провала носа, изнутри выглядели неожиданно уютно. 
–	Проходи, садись, – сказала сидящая за столом Тора и указала на свободный стул.
Если жилище выглядело почти так, как Эрик ожидал – его удивила только чистота – то сама ведьма оказалась совсем не такой, какой представлял её Эрик. Она была совершенно не похожа на ведьму – полная, но не толстая женщина; в возрасте, но на вид не старая. На голове был платок какой-то яркой расцветки, на теле – совершенно обычное для здешних мест платье, не новое, но чистое и без заплат. Спокойное лицо, тяжеловатый подбородок и ровная линия тонких губ.
Так могла выглядеть практически любая небогатая, но и не бедная женщина в их городе – жена ремесленника или служащего Ост-Индийской компании, лавочница или мать удачливого моряка. Увидел бы Эрик её на улице, вежливо поклонился бы и забыл через минуту – если бы не глаза. Глаза у Торы были глубокими, тёмными и неподвижными, как море перед штормом. И ещё в них виднелось что-то такое, что нельзя было понять или объяснить.
–	Э… – Эрик вдруг растерялся, поняв, что не знает, как обратиться к Торе.
–	Можешь называть меня госпожа Тора, – кивнула Тора, – так меня называют чаще всего. Ещё меня зовут Старая Матушка, или Матушка Ван дер Винден, или госпожа Ван дер Винден – так звали моего мужа. Ну и, конечно же, меня ещё называют ведьмой. 
–	Мужа? – удивился Эрик.
–	Да, мужа, – ответила Тора. – Я была замужем – давно. Он был моряком, как и ты, и однажды не вернулся из плавания.
–	Госпожа Тора! – определился Эрик. – Честно говоря, я не знаю, зачем я пришёл…
–	Я знаю, – перебила его Тора. – Вроде бы всё у тебя складывается, как хочется, но ты никак не поймёшь, сдержит своё слово купец Дейкстра или, не ожидая два года, выдаст свою дочь за сына купца Баккера.
Эрику на секунду показалось, что из хижины исчез весь воздух и стало нечем дышать.
–	Но как… – прошептал он.
–	Как обычно, – ответила Тора. – Проходи и садись, не трать время зря. Тебе скоро на корабль, а не попрощаться перед рейсом с дядей было бы невежливо.
Эрик почувствовал, что у него исчезает способность удивляться. Кивнув, он подошёл к столу и осторожно сел на старый, но как оказалось, крепкий стул.
На вытертом до блеска дубовом столе была расстелено чистое сукно, на котором лежали большие – с ладонь размером – карты со странными рисунками. Карты были в хорошем состоянии, но по ним было видно, что они очень старые.
–	Что это за карты? – спросил Эрик, не зная, как начать разговор. – Для чего они?
–	Судьбы предсказывать, – ответила Тора. – Ты ведь за этим пришёл?
–	Ну… – Эрик помедлил. – Я бы действительно хотел узнать, как сложится этот рейс. Карты это расскажут?
–	Нет, – сказала Тора.
Эрик удивленно посмотрел на Тору.
–	Нет? А зачем тогда…
–	Чтобы понять, куда всё идёт и как всё будет, если ничего не делать. 
–	Простите, я не понял.
–	Представь, что ты плывёшь по своей жизни на корабле. Эти карты могут показать, что произойдёт вероятнее всего. Что может произойти, – Тора подчеркнула слово «может».
–	«Может» – не обязательно «произойдёт»? – не понял Эрик.
–	Да. Если ты знаешь, как всё может сложиться, ты сможешь изменить своё будущее так, как захочешь.
–	Изменить? – Эрик много слышал от дяди о Роке и Воле Божьей, и мысль о том, что предназначенный путь можно менять, никогда не приходила ему в голову. – Но как? Как можно менять свой жизненный путь?
–	Так же, как и меняют путь корабля. Где-то повернуть штурвал, где-то поставить дополнительный парус или наоборот, убрать паруса. А где-то, – Тора секунду или две смотрела Эрику в глаза, – где-то можно выбросить за борт часть груза или даже кого-то из экипажа. Иногда бывает и такое.
–	Бывает, – кивнул Эрик. – Вот только как правильно определить, какой именно груз и кого именно из экипажа нужно выбросить?
–	Ты умный парень, – кивнула Тора. – Определить, кто в твоей жизни лишний, часто можно при помощи этих карт. Смотри внимательно.
Эрик немного придвинулся к столу.
–	Это – ты! – твёрдо сказала Тора, откладывая в сторону карту с изображением скуластого юноши, поднявшего над головой витой жезл. – Это – дочь купца Дейкстра (чуть дальше оказалась карта с девушкой в длинной хламиде и с рогатым шлемом на голове). Это – сын купца Баккера (улыбчивый всадник с большим кубком в руках). А вот это – ваша судьба (Тора взвесила на ладони остальную колоду). Сними.
Эрик осторожно сдвинул на себя часть колоды.
–	Это – прошлое, – сказала Тора, и выложила карту, на которой пара оборванных нищих шла по снегу под церковным витражом. 
–	Это – настоящее, – продолжила она и достала изображение стоящего на крепостной стене богато одетого человека с жезлом и глобусом в руках.
–	Это – то, что уже повлияло, – карта с дьяволом, держащим на цепях мужчину и женщину.
–	Это – то, что ещё повлияет, – щедрый господин, рассыпающий монеты перед нищими.
–	Это – исход! – Тора резко вынула и бросила в центр стола карту. Значение Эрик понял сам – череп с двумя скрещенными костями в объяснениях не нуждался.
–	Я… Умру? – спросил он.
–	Все умрут, – пожала плечами Тора.
Эрик понял, что нужно правильно поставить вопрос.
–	Я умру… Во время или после этого плавания?
–	Или во время, или после, до – уже вряд ли, – кивнула Тора. – Но, скорее всего, смерть твоя будет нескорой – очень нескорой.
–	Разве чёртова эта карта, – Эрик указал на череп, – не предвещает смерть?
–	Не обязательно, – ответила Тора. – Это хорошая карта. Смерть – это не только конец, но и начало. Чаще всего Карта Смерть означает конец какой-то части жизни и начало новой.
–	Значит, всё-таки не смерть? – осторожно спросил Эрик.
–	Для тебя – вряд ли, – ответила Тора.
–	А для кого? – спросил Эрик с каким-то странным предчувствием.
Тора вытащила из колоды карту с бородатым королём на троне.
–	Для него, – сказала она и положила короля под карту Смерти.
Эрик вдруг почувствовал раздражение.
–	Ясно, – сказал он, достал из кошеля серебряную монету и положил её на стол. – Спасибо, госпожа Тора, я всё понял. Мне нужно идти.
–	Ничего ты не понял, – ответила Тора, внимательно глядя на Эрика. – Мы только разложили карты, но я ещё не рассказала, что они значат лично для тебя.
–	Да? – невнимательно спросил Эрик, уже привставший со стула. – И что значит лично для меня эта?
Он наугад указал на щедрого господина.
–	 Большую долю от прибыли и завещание в твою пользу, – спокойно ответила Тора, и Эрик медленно опустился на стул.
–	Что? – спросил он, и ему снова показалось, что из хижины исчез воздух.
–	Долю от прибыли и завещание, – повторила Тора, встала из-за стола и пошла в дальний угол комнаты.
Эрику стало страшно.
–	Но как… – снова спросил он.
–	Как и всегда, – не оборачиваясь, ответила Тора, шумя какими-то ящиками и горшками на полках.
Эрик помотал головой, словно стряхивая воду. Прямо перед ним происходило что-то совершенно выходящее за рамки обычной жизни. Если бы Эрик услышал о подобном от кого-то – либо не поверил, либо счёл бы это чудом. Не верить своим глазам он не мог, но и в чудо верить не хотелось – слишком уж зыбким тогда становилось всё, что он привык считать незыблемым.

***

Пока Тора искала что-то на полках, Эрик придвинул к себе открытые карты. Девушка в рогатом шлеме, которая означала Иоганну, смотрела на него и, казалось, чуть улыбалась. Эрик вдруг увидел, что и остальные карты смотрят на него, как живые – в глазах у нищих можно было прочесть сострадание, у всадника – радость, а у короля на троне – ужас. И даже череп, казалось, смотрел именно на Эрика. 
Эрик медленно накрыл ладонью карту с черепом и через несколько секунд открыл снова. И вздрогнул – ощущение, что череп своими глазницами смотрит прямо в душу Эрику, стало ещё сильнее. Вдруг колыхнулось пламя стоящей на столе свечи и Эрик явно увидел, что череп улыбнулся ему. 
Эрик медленно отвёл взгляд от стола и увидел стоящую перед собой Тору с двумя дымящимися глиняными кружками.
–	Пей, – сказала Тора и поставила одну кружку перед Эриком.
–	Что это? – спросил Эрик.
–	Отвар из трав, – ответила Тора. – Пей, не бойся. Я не травлю гостей.
Эрик сделал осторожный глоток. Действие напитка оказалось необычным и интересным – словно холодный морской ветер ворвался в голову Эрика и вымел оттуда все сомнения и страхи. Осталось только восприятие происходящего, захватившее всё внимание.
–	Спрашивай, что тебя интересует, – сказала Тора. – Только не трать время, спрашивай, что интересует на самом деле.
Эрик на секунду задумался, и вдруг понял, что нужно спросить.
–	Госпожа Тора, – сказал он. – Пожалуйста, расскажите мне вы, что меня интересует на самом деле. Вы же знаете это лучше меня.
Тора рассмеялась. 
–	Капитан Ван дер Деккен даже не представляет, какого толкового штурмана взял он на борт, – сказала она сквозь смех. – Ну что же, пусть будет по-твоему. Я действительно могу узнать о тебе многое.
Тора прикрыла глаза и повернулась к Эрику. Эрик вздрогнул – ему показалось, что, невзирая на закрытые глаза, ведьма видит его насквозь.
–	Когда у тебя не было надежды, тебе жилось легче. Тебе позволяли дружить с Иоганной, но мысль о том, что ты можешь на ней жениться, никому даже в голову не приходила. Ты мечтал об Иоганне, но понимал, что твой удел – портовые проститутки после удачного заработка. И вот – тебя приглашает капитан Ван дер Деккен. Тебе бы радоваться, а тебя грызёт мысль – если появился шанс стать состоятельным горожанином, появился ли шанс стать мужем Иоганны? Так?
Эрик смотрел в сторону, куда-то на полки.
–	Не спрашивайте о том, что и так знаете, госпожа Тора, – ответил он глухо. – Пожалуйста, продолжайте. Как закончится плавание? Я получу свою долю?
–	Точно сказать не может никто, – ответила Тора.
–	Ну, куда идёт корабль жизни сейчас? Если не ставить дополнительные паруса и никого не выбрасывать?
–	Так, как сейчас, – Тора снова на секунду прикрыла глаза, – плавание, скорее всего, пройдёт хорошо, и долю ты свою получишь. Даже больше, чем ожидаешь.
–	Значит, я смогу жениться на Иоганне? – радостно спросил, почти крикнул Эрик.
–	Не особо на это рассчитывай, – сказала Тора. – Хотя купец Дейкстра – человек честный и слово своё сдержит, Иоганну до возвращения «Голландца» замуж не выдаст. 
–	Что же тогда сможет помешать нам? –  Эрик был в замешательстве.
–	Недостаток денег, – ответила Тора. – Жена купца будет пилить его всё время твоего отсутствия.  И к твоему возвращению купец Дейкстра уже почти согласится с тем, что сын купца Баккера значительно богаче тебя, что в наше время немаловажно. Он окажется перед непростым выбором.
–	Но ведь он обещал! – вскрикнул Эрик.
Тора пожала плечами.
–	Что же мне теперь делать?! – Эрик схватился за голову и начал раскачиваться на табурете.
–	Стать ещё богаче, – просто ответила Тора.
–	Как?! Откуда я в плавании возьму деньги кроме тех, что мне заплатит капитан?
Тора мельком взглянула на Эрика.
–	Есть еще завещание, – сказала она. – Если бы по возвращении ты вступил в наследство, последние сомнения покинули бы даже госпожу Дейкстра.
Эрик понял, о чём говорит ведьма, поднял на неё глаза и наткнулся на бездонный завораживающий взгляд.
–	Да вы что… – начал он и вдруг закашлялся.
–	Я – ничего, – спокойно ответила Тора. – Ты спросил меня – я ответила. Иди и решай сам. И спасибо за серебряную монету. Мои посетители зачастую гораздо беднее – или гораздо жаднее – чем ты.
–	Да как вы… – тихо пробормотал Эрик. – Капитан Ван дер Деккен как отец мне. Если бы не он…
–	…Если бы он действительно был тебе как отец – он предложил бы тебе большую долю, – перебила Тора. – Он помог бы устроить твою жизнь, а не дал бы сумму денег, которая вроде бы и немалая, но, на самом деле, не решает твою главную проблему. 
Эрик поднял глаза и увидел силуэт Торы, за спиной у которой плясало пламя в камине.
–	Если бы он был тебе как отец, – повторила Тора, – он сделал бы так, чтобы ты смог жениться на Иоганне. На самом же деле капитану Ван дер Деккену безразлична твоя судьба. Деньгами, которые ты получишь после рейса, и известием о том, что ты стал его наследником, капитан хочет привязать тебя к себе. Ему скучно, а ты – парень неглупый, куда умнее большинства матросов. 
–	Но если бы не он… – попытался заговорить Эрик.
–	Если бы не он, – снова перебила Тора, – тебя бы всё равно взяли штурманом на другой корабль.
Эрик хотел возразить, но Тора остановила его взглядом.
–	Если бы ты не годился на роль штурмана, капитан Ван дер Деккен ни за что не пригласил тебя. Да, он предложил тебе деньги. Да, он сделал тебя своим наследником. Да, он будет учить тебя торговому делу и заодно будет готовить из тебя своего преемника. Но! Взамен он хочет забрать у тебя самое главное.
–	Что? – не выдержал Эрик.
–	Время. Твоё время. Пройдёт десять лет до того дня, как ты станешь наследником Ван дер Деккена – если доживёшь, конечно. К тому моменту у Иоганны и Вима будут четверо детей. Ты ведь на самом деле любишь Иоганну.
Эрик кивнул. 
–	И что тогда дадут тебе деньги – вино и проституток? – продолжала Тора, и её слова ложились плотно и тяжёло, как балластные чушки в трюм. – Давай посмотрим на самый лучший случай, самый благоприятный курс корабля твоей жизни. После смерти капитана пройдёт еще десять лет – если тебе удастся не погибнуть. Тебе будет сорок два, ты будешь богатым, одиноким и несчастным. Невзирая на немалые деньги, вся твоя жизнь будет ограничена кораблём и двумя-тремя десятками портов. Твой дядя-священник уже много лет как умрёт, и ты даже не будешь присутствовать на его похоронах. Ты бы мог давно отойти от дел – денег бы хватило на всю оставшуюся жизнь, но ты будешь продолжать плавать потому, что тебе на берегу просто нечего делать.
Эрик молчал.
–	Однажды, вернувшись в свой город, – мерно говорила Тора, – ты, ещё крепкий, но уже начинающий стареть, в день накануне Пасхи встретишь на набережной семейство Баккеров. Вим уже станет таким, какой его отец сейчас – рыхлым и самодовольным, а Иоганна, несмотря на семерых детей, сохранит свою привлекательность. Пятеро их сыновей будут маленькими Вимами, младшая дочь будет обычной смазливой девчонкой, а старшая…
Эрик понимал, что он сейчас услышит.
–	…Старшая дочь будет точной копией Иоганны, – кивнула Тора в ответ мыслям Эрика. – На ней будет такой же плащ, какой сегодня был на Иоганне. И ты вспомнишь сегодняшний день. Ты посмотришь на Баккеров, затем вспомнишь прошедшие двадцать лет своей жизни и вдруг поймёшь, что Вим и Иоганна на самом деле прожили жизнь, а ты – ты свою пустил в море. И ты проклянёшь тот день, когда капитан Ван дер Деккен предложил тебе стать штурманом. Ты вернёшься на корабль, один за одним будешь открывать свои сундуки и снова и снова будешь понимать, что отведённые тебе часы и дни ты превратил в жёлтые и белые кружочки, цветные камни и заморские тряпки. Ты даже не успеешь найти себе преемника, как капитан Ван дер Деккен нашёл тебя. Сидя посреди хлама, на который ты променял свою жизнь, ты застрелишься из пистолета, который сегодня утром подарил тебе капитан Ван дер Деккен. 
Эрик зажмурился, и когда открыл глаза, увидел, что Тора положила на стол небольшой узелок из парусной ткани.
–	Вот куда будет плыть и куда приплывёт твой корабль, если ничего не делать, – закончила рассказ Тора и чуть придвинула узелок к Эрику.
Эрик протёр глаза – всё время, пока Тора говорила, ему казалось, что картины, которые она описывает, возникают прямо у него в голове, перед внутренним взором, о котором рассказывал капитан Ван дер Деккен.
–	Господи, – выдохнул он. – Я пойду штурманом на другой корабль. Сейчас же сообщу об этом капитану.
–	Это ничего не даст, – покачала головой Тора. – Во-первых, никто не предложит тебе такую долю, как капитан Ван дер Деккен, и в этом случае Иоганны тебе точно не видать. Во-вторых – кто же возьмёт к себе неблагодарного, который в день отплытия оставил без штурмана такого доброго человека, как капитан Ван дер Деккен? Как видишь, на самом деле он просто не оставил тебе выбора.
Эрик схватился за голову.
–	Эрик, прекрати, – сказала Тора. – Если корабль идёт не туда, нет смысла страдать – нужно что-то делать.
–	Что? – пробормотал Эрик.
–	Например то, о чём мы говорили в начале, – чуть понизив голос, сказала Тора. – Ставить парус и выбрасывать за борт лишнего человека. 
Эрик поднял голову.
–	Вот парус, – сказала Тора и ещё чуть-чуть придвинула к Эрику узелок. 
–	Это… – начал Эрик.
–	Яд, – кивнула Тора. – В этой части света его не знают и не узнают ещё долго. Он не имеет ни вкуса, ни запаха, и смерть от него выглядит, как смерть от сердечной болезни. Капитан Ван дер Деккен жаловался нотариусу, что у него в последнее время болит сердце, так что его смерть не вызовет никаких подозрений. 
Эрик молчал и смотрел на Тору.
–	Это необычный яд, он хранится не очень долго, – продолжала она. – Последний день, когда он будет действовать – день летнего равноденствия. Если не используешь его до этого срока, можешь выкинуть или выпить сам. Ничего не случится.
Эрик закусил губу, взял узелок, повертел его в руках и развязал. Внутри оказался маленький глиняный флакончик, заткнутый пробкой. Эрик зачем-то взвесил флакончик на ладони и посмотрел на ведьму.
–	И вы думаете… – медленно сказал он.
–	Я ничего не думаю, – ответила Тора. – Я дала тебе парус. Ставить его или нет – твой выбор. Как могла, я о тебе позаботилась.
–	Почему вы заботитесь обо мне, а не о капитане Ван дер Деккене? – зачем-то спросил Эрик.
–	Во-первых, – пожала плечами Тора, – потому, что жизнь капитана Ван дер Деккена уже почти прошла, а твоя только начинается. Жаль будет, если она пройдёт впустую. Во-вторых – ко мне пришёл ты, а не капитан. И, в-третьих…
Тора замолчала.
–	Что? – резко спросил Эрик.
–	Мне интересно, чем всё закончится, – улыбнулась Тора. – Ты капитан своего корабля, у тебя есть парус (Тора указала взглядом на узелок перед Эриком) и ты знаешь, кого нужно выбросить за борт, чтобы достичь своей цели (Тора перевела взгляд на карту с изображением короля). Решай. И помни, что последний день, когда можно что-то изменить – день летнего равноденствия. Иди.
Эрик поднялся.
–	Не забывай, Эрик, – вдруг мягко сказала Тора, – я ни к чему тебя не принуждаю. Я всего лишь дала тебе возможность. Решай сам.
У Эрика вдруг на несколько мгновений закружилась голова, он перестал видеть. Когда зрение вернулось, Эрик заметил странное выражение, мелькнувшее во взгляде Торы. Удивление? Торжество? Страх? В следующую секунду глаза ведьмы снова стали бездонными и бесстрастными. У Эрика на секунду резко заболела голова, и в ноздри ударил запах выстрела.
Встряхнув головой, Эрик взял со стола узелок и, не прощаясь, вышел из хижины.

***

Эрик услышал голос Торы в своей голове вечером в день летнего равноденствия.
Ветра почти не было, шёл мелкий дождь, и вахта казалась Эрику тоскливой и безнадёжной, как вся предыдущая жизнь. Он плотнее натянул капюшон, спрятал руки под накидку и нащупал под одеждой узелок с ядом. 
Только сегодня ещё можно было что-то предпринять. На следующее утро яд должен был потерять свою силу, и тогда всё решится само собой. Этого вечера Эрик боялся всё плавание – он чувствовал, что именно в этот момент придётся делать выбор между совестью и будущим.
Взвесив узелок на ладони, Эрик посмотрел на капитанскую каюту и затем – за борт.
–	Выбросить? – спросил он у себя почему-то вслух.
–	Выброси, если хочешь, – где-то в середине головы прозвучал голос ведьмы, и по спине вдоль позвоночника прополз ледяной язык. Эрик от неожиданности чуть не упал, крепче схватился за штурвал и медленно оглянулся. За спиной никого не было.
–	Что это? – прошептал он.
–	Внутренняя Речь, – снова раздался голос Торы. – Знание предков, которое сейчас почти забыли.
–	Почему забыли? – непонятно зачем спросил Эрик.
–	Неважно, – ответила Тора. – В-основном потому, что отупели. Но ты не такой, как все, поэтому мы с тобой можем так разговаривать. 
Голос внутри головы больше всего напоминал Эрику переливистое звучание странного многострунного инструмента, слышанного однажды в каком-то южном порту. И в то же время Эрик точно понимал, что с ним разговаривает именно Тора, переливы складывались в ясные слова и можно было точно различить настроение говорящей.
–	Почему я не такой, как все? – снова неясно зачем спросил Эрик. Хотя он уже понял, что этими неуместными вопросами пытается оттянуть разговор о главном.
–	Потому, что у тебя есть душа, – ответила Тора.
–	Разве её нет у других? – удивился Эрик.
–	Не у всех, – Эрику показалось, что в словах Торы прозвучала усмешка.
–	Почему?
–	Потому, что они её ещё не заслужили, Поэтому их жизнь – просто колыхание огонька фитиля на ветру, который не даёт света никому, даже себе.
–	Почему у меня есть душа? Чем я лучше других? – спросил Эрик.
–	Неважно, – ответила Тора. – Просто знай, что она у тебя есть.
–	А у капитана Ван дер Деккена есть душа?
–	Есть, – ответила Тора.
–	И ты хочешь, чтобы я его убил?
–	Нет, – в словах Торы снова мелькнула насмешка. – Я хочу, чтобы ты не убил себя.
–	Что ты имеешь в виду? – растерялся Эрик.
–	Много чего. В первую очередь я не хочу, чтобы ты похоронил себя в этой деревянной коробке, которую ты называешь кораблём. Я хочу тебе добра.
–	Ты лжешь! – почти закричал Эрик.
–	Нет, – ответила Тора. – Я говорю тебе правду. Я почти всегда говорю правду. 
–	Так почему же ты предлагаешь сделать мне такое? – Эрик вдруг понял, что может говорить с Торой мысленно, не раскрывая рта, и что Тора его при этом слышит. – Почему ты предлагаешь мне убить человека, столько сделавшего для меня? 
–	Потому, что ты меня об этом попросил, – ответила Тора.
–	Когда?
–	Когда попросил меня рассказать тебе, что тебя интересует на самом деле. Мы нашли твою главную беду, и я дала тебе средство для того, чтобы с бедой справиться. 
–	Ты лжёшь! – снова повторил Эрик.
–	Считай, как хочешь, – голос в голове начал затихать. – И решай, как хочешь. Кстати, в городе говорят, что сегодня купец Баккер снова приходил к купцу Дейкстра сватать его дочь за своего сына.
Голос исчез, и исчез ледяной язык, который во время разговора ползал по позвоночнику.
–	Эрик! – Эрик вздрогнул, не сразу сообразив, что слышит сзади нормальный человеческий голос. Он спрятал яд под одежду и обернулся.
Перед ним стоял матрос по прозвищу Краай.
–	Тебя зовёт капитан, – сказал Краай. – Сейчас тебя сменят, и иди к нему в каюту. Я тоже иду.
Дожидаясь смены, Эрик размотал узелок, вынул пузырёк и сжал его в кулаке.
–	Господи, – прошептал он, – помоги мне, пожалуйста. Дай мне сделать верный выбор.
Внезапный порыв ветра бросил в лицо мелкую морось, и тут же Эрика тронул за руку пришедший на смену матрос.

***

Капитан Ван дер Деккен сидел за столом, на котором были разложены бумаги и стоял бокал с травяным настоем. В каюте были боцман и матрос Краай. Из того, что капитан неожиданно пригласил к себе штурмана, боцмана и матроса, пользовавшегося среди товарищей наибольшим авторитетом, Эрик понял, что речь будет идти о чём-то серьёзном.
Заметив, что капитан одет в свой самый лучший костюм, который он называл «парадным», Эрик подумал, что речь будет идти о чём-то очень серьёзном.
Запечатав и надписав конверт, капитан откинулся на спинку кресла, вздохнул, зажмурился и несколько секунд молчал.
–	Сегодняшней ночью, скорее всего, я умру, – сказал капитан, не открывая глаз.
У Эрика закружилась голова, и он облокотился о дверь. Впрочем, никто не обратил на это внимания.
–	Жаль, – негромко сказал боцман. Матрос Краай криво ухмыльнулся, но промолчал.
Никто в команде никогда не спорил с капитаном – все знали, что капитан Ван дер Деккен никогда не ошибается и никогда не никогда бросает слов на ветер. И хотя Эрик, боцман и Краай были оглушены услышанным, в словах капитана они не усомнились ни на миг. 
–	Жаль, – снова сказал боцман. – Это точно, капитан?
–	Не точно, но скорее всего. Поэтому я вас и позвал. Иоганн! – обратился капитан к боцману, и Эрик резко вздохнул, услышав это имя. – Я оставляю вместо себя штурмана. Помоги ему на первых порах.
–	Эрик молод, капитан, – тихо сказал боцман, не поворачиваясь к Эрику.
–	Я знаю, – просто ответил капитан. – Но я оставляю именно его. И хочу, чтобы ты помог ему.
–	Он первый рейс на «Голландце», – снова возразил боцман.
–	Это пока не твоя забота. Ты поможешь ему?
–	Да, капитан, – кивнул боцман.
–	Краай, – продолжил капитан, переводя взгляд на матроса. – Команда прислушивается к тебе. Сделай так, чтобы не было шума или не дошло до бунта. Сделай так, чтобы в экипаж принял нового капитана и относился к нему хотя бы вполовину так, как относился ко мне.
–	Сделаю, капитан, – негромко сказал Краай. – Но, может быть, вы не умрёте?
–	Может, и не умру, – почему-то скользнув взглядом по Эрику, ответил капитан. – Но, если умру, я хочу, чтобы вы оба помогли Эрику стать настоящим капитаном как можно быстрее.
–	Да, – кивнул боцман, Краай тоже кивнул, но промолчал.
В то время, когда капитан разговаривал с боцманом и матросом, Краай, стоявший возле Эрика, сделал небольшой шаг влево, и закрыл Эрика от капитана. Рукой, которую не мог видеть капитан, Эрик, словно повинуясь чужой воле, под накидкой подцепил ногтем большого пальца пробку на пузырьке с ядом.
«Господи, я не пойму, какова твоя воля! – безмолвно кричал Эрик. – Прошу тебя, дай мне знак!!»
–	Иоганн, – сказал капитан, и Эрик снова резко вздохнул. – Краай! – продолжил капитан. – Спасибо вам за всё и да хранит вас Господь. Идите. Эрик, останься.
Боцман и матрос вышли, Эрик почувствовал, как его начинает бить дрожь. Он сжал пузырёк, но это только заставило его задрожать ещё сильнее. Капитан обратил на это внимание, но, судя по всему, списал всё на волнение.
–	Садись, Сынок, – мягко сказал капитан и указал на стул перед своим столом.
Овладев собой, Эрик подавил дрожь, сел и посмотрел в глаза капитану.
–	Вы не умрёте, капитан, – сказал Эрик.
–	Это зависит не от меня, – просто ответил капитан, и Эрику стало плохо.
–	От кого же?
–	От воли Небес. 
«Господи, помоги мне!» – кричал Эрик в душе, и ему казалось, что перед его глазами в воздухе качаются призрачные лица Иоганны и Торы.
–	Не будем сейчас обо мне, – мягко сказал капитан. – Я хочу поговорить о тебе. 
–	Да, – тихо сказал Эрик.
–	В порту, в котором ты нанялся на мой корабль, я составил завещание. Мой единственный наследник – ты. Если я умру, после плавания зайди к нотариусу и отдай ему это, – капитан показал Эрику небольшой конверт, который затем убрал в ящик стола.
Эрик кивнул. 
–	Когда меня не станет, Крааю можешь доверять полностью, с боцманом осторожнее, он себе на уме. Если боцман начнёт артачиться, пообещай ему двойную премию, – капитан говорил сухо и деловито, словно отдавал указания о погрузке на борт в своё отсутствие не особо ценного товара. 
Эрик заметил, что механически кивает, как статуэтка толстого китайского божка, стоящая на столе. Он вздохнул, снова посмотрел в глаза капитану и увидел в них какое-то странное чувство – боль – не боль, страх – не страх, жалость – не жалость, а что-то среднее между всем этим.
–	Если не помогут деньги, используй это, – капитан взглядом указал Эрику на живот. Эрик с ужасом подумал, что капитан знает о яде, а потом сообразил, что речь идёт о дорогом испанском пистолете, который капитан подарил ему в день отплытия и который Эрик любил носить за поясом.
–	Да, капитан, – снова кивнул Эрик.
–	С наставлениями – всё, – чуть улыбнулся капитан. – Остальное ты знаешь, я старался научить тебя всему, что знал сам. Если рейс пройдёт хорошо, ты вернешься богатым человеком. Ты сможешь либо плавать дальше, либо выгодно продать «Голландца» и осесть на берегу. Как сам решишь.
–	Почему вы думаете, что обязательно умрёте, капитан? А вдруг нет? – глухо спросил Эрик.
–	Посмотри мне в лицо и вспомни, что я тебе рассказывал.
Эрик посмотрел капитану в лицо. Черты стали чуть тоньше, выразительнее, под глазами залегли мешки, но так, например, капитан мог выглядеть после недомогания или бури.
–	Я не вижу ничего такого, – сказал Эрик.
–	Посмотри внимательнее и вспомни, что я говорил о Признаках.
Эрик взглянул ещё раз и вдруг увидел, что лицо капитана стало совершенно симметричным. Это, как когда-то рассказывал капитан, было одним из признаков приближающейся смерти.
–	Теперь смотри мне на правый локоть, а Внутренним Оком постарайся взглянуть за левое плечо.
Эрик так и сделал и ему на секунду показалось, что над плечом капитана мелькнул прозрачный череп.
–	Вот об этом я и говорю, – сказал капитан, словно читая мысли Эрика.
Эрик почувствовал, что флакончик с ядом как будто наливается свинцом. Затем лица словно коснулся холодный ветер, и Эрик понял, что побледнел. Капитан заметил это.
–	Не переживай за меня, Сынок, – мягко сказал он. – Смерть – всего лишь переход в другой мир. 
–	В рай? – зачем-то спросил Эрик.
–	Не обязательно. Есть много миров, в которых есть много океанов и кораблей. Конечно, жаль уходить отсюда, не успев всё, что хотелось. 
–	Что бы вы хотели ещё? – снова невпопад спросил Эрик.
–	Оказаться на твоей свадьбе, – ответил капитан, и у Эрика кольнуло в груди. – У меня, кроме тебя, никого нет, и я хотел бы быть уверен, что твоя жизнь складывается так, как тебе хотелось бы.
Эрику показалось, что в его сердце вцепились ледяные когти.
–	Ты кого-то уже присмотрел себе? – спросил капитан.
–	Дочь купца Дейкстра, Иоганну, – ответил Эрик раньше, чем успел что-то сообразить.
Капитан улыбнулся, и ледяные когти сжались ещё крепче.
–	Хорошая девушка, – кивнул он. – Редкость в наше время. Она красива, молода, и в то же время у неё есть душа, – судя по лицу капитана, эти слова будили в нём какие-то пронзительные воспоминания, а Эрику казалось, что ледяные когти рвут сердце на части.
–	Хорошая девушка, – повторил капитан, – будет хорошей женой. Это большое везение, Эрик – хорошая жена! Когда я был юнгой, на нашем корабле был матрос, не хотевший сходить на берег до самой смерти. Он умер, когда мы стояли в Роттердаме. Как-то он рассказал мне, что бежал в море от жены – сумасшедшей ведьмы. Этого матроса звали Якоб Ван дер Винден…
–	…Капитан… – хрипло пробормотал Эрик. – Вы не умрёте…
–	Это решать не мне, – ответил капитан, интонацией ставя точку. – Собственно, мы обсудили всё. 
«Господи, что мне сделать?! Какова твоя воля?! Господи, помоги мне!!» – кричал Эрик в душе.
–	Иди, Сынок. Спасибо тебе за то, что ты был в моей жизни. Иди и позови…
«Господи, дай мне знак!!! Как ты скажешь, так и будет!!!» – вспышкой вдруг мелькнула у Эрика мысль.
–	…Иоганна…
Эрику показалось, что ему в затылок ударила молния, осветившая глаза изнутри.
–	…Я поговорю с ним ещё раз, – закончил фразу капитан. – Предложу двойную премию сразу. Впрочем, я сам позову его, подожди здесь, поговорим с ним вдвоём.
С этими словами капитан вышел из-за стола и открыл дверь каюты. Эрик, подчиняясь какому-то неистовому порыву, вытолкнул ногтем из флакончика пробку и, оглянувшись на дверной проём, вытряхнул в бокал с настоем несколько мутных капель.

***

Все эти события промелькнули перед глазами Эрика, пока он шёл вниз по Свиной улице, прочь от дома Торы. В голове у Эрика словно сгустился туман, в сердце снова впились ледяные когти. Эрик не понимал, что ему делать дальше – ещё утром он собирался с завтрашнего дня заняться продажей «Голландца», подготовкой к свадьбе и поисками дома для себя и Иоганны. Теперь всё потеряло смысл.
С морской работой Эрик справлялся хорошо – даже команда, которая вначале настороженно восприняла его, к концу рейса относилась к новому капитану почти с таким же почтением, как к предыдущему. Эрик оказался способным учеником, и матросы искренне верили, что капитан Ван дер Деккен передал Эрику какой-то магический секрет укрощения моря. Тем не менее, море не тянуло Эрика – слишком правдоподобными казались картины позднего прозрения, которые нарисовала Тора. 
Всё время плавания Эрику казалось, что «Голландец» может стать его будущей тюрьмой, и второй мечтой Эрика – первой было жениться на Иоганне – было убраться с пинаса как можно быстрее.
Теперь Иоганна замужем, и делать в городе Эрику нечего – жить рядом с Вимом и Иоганной было выше сил. И если в этом городе у Эрика был хотя бы дядя, то в других городах его не ждал вообще никто.
«Ну что же, – негромко сказал Эрик, поднимая глаза к небу. – Значит, быть мне капитаном. Теперь я могу плавать хоть до скончания Вечности».
Далеко над морем сверкнула молния.

***

Когда Эрик вернулся на «Голландца», уже почти стемнело. Спустившись в трюм, Эрик окинул играющих в кости матросов долгим взглядом. Матросы обернулись, и голоса стихли – было видно, что с капитаном произошла какая-то перемена. Казалось, что Эрик стал тоньше и выше и его окутывает пелена едва заметного тумана. Особенно изменилось лицо – выражение стало жёстче, глаза потемнели, рот запал, как у покойника.
–	Мы отходим завтра на рассвете, – отрывисто сказал Эрик.
–	Но завтра первый день Пасхи, капитан, – возразил боцман, и по лёгкому шуму можно было понять, что он высказал общее мнение.
–	Мы отходим завтра, – монотонно повторил Эрик.
–	Никто не может выходить в море в первый день Пасхи, капитан, – сказал Краай. – Это грозит бедами.
–	Мы отходим завтра! – почти выкрикнул Эрик и перевёл ещё больше потемневшие и ставшие совершенно жуткими глаза на Краая, затем на боцмана. – Понятно?
–	Понятно, капитан, – было видно, что даже боцман оробел. Краай молча кивнул.
–	Вот и хорошо. Завтра на рассвете, – Эрик развернулся и стремительно поднялся по трапу на палубу.

***

Новость о том, что «Голландец» отходит в первый день Пасхи, каким-то образом просочилась на берег. 
Когда начало светать, шторм уже закончился, но дул сильный западный ветер, гнавший высокие частые волны. Горожане с ночи начали собираться на пристани, и первые лучи солнца осветили скопище людей, кутающихся в плащи и накидки, но упорно дожидающихся развязки.
Когда Эрик вышел из каюты, одетый в свой лучший наряд и подпоясанный шпагой, на пристани, казалось, уже собрался весь город. Скользнув взглядом по толпе, Эрик вздрогнул, заметив печального дядю Питера, хмурого Вима, бледную Иоганну, и отвернулся.
–	Боцман, – голос Эрика прозвучал буднично, и от этого почему-то жутко. – Всё готово?
–	Да, капитан.
–	Вы со мной?
–	Да, капитан, – повторил боцман. – Мы с вами.
–	Краай? – Эрик повернулся к матросу.
–	Мы с  вами, капитан, – ответил Краай. – Команда совещалась сегодня ночью – на берег не захотел никто. Вы выводили нас изо всех передряг, и мы верим вам. 
Несколько матросов кивнули.
–	Мы будем с вами до самого конца, куда бы это нас не привело, капитан, – закончил Краай.
Матросы снова закивали, и тут в соборе на городской площади ударил колокол, возвещающий первый день Пасхи.
–	Ну что же, – спокойно сказал Эрик. – Поднять якоря.
Снова ударил Пасхальный колокол, и на «Голландца» упала тишина.
–	ЧТО ТЫ ДЕЛАЕШЬ? – спросил Голос. 
Эрик откуда-то знал, что этот громоподобный, льющийся со всех сторон Голос слышит он один. Осмотревшись, Эрик заметил замерших матросов, неподвижные волны, застывший в изгибе флаг и понял, что для остального мира время остановилось.
–	Отплываю, – ответил Эрик.
–	ЗАЧЕМ?
–	Что же мне делать ещё? Ты ничего мне больше не оставил.
–	ТЫ ЗАБЛУЖДАЕШЬСЯ.
–	А ты – лжёшь. Будь ты проклят.
–	ЧТО ТЫ СОБИРАЕШЬСЯ ДЕЛАТЬ ДАЛЬШЕ?
–	Плавать. Плавать до самой смерти.
–	ТЫ УЖЕ МЁРТВ. ТЫ УМЕР В ТОТ ДЕНЬ, КОГДА УБИЛ КАПИТАНА.
–	Значит, буду плавать мёртвым, – отчаяние придало Эрику дерзости. – Сначала мы идём Мысу Доброй Надежды, затем обогнём его…
–	ТЫ НИКОГДА НЕ ОБОГНЁШЬ МЫС. 
–	Хорошо. Тогда я просто буду пытаться сделать это… – Эрику вдруг вспомнилась фраза, которую он сказал вчера на берегу, – …хоть до скончания Вечности. Больше мне жить всё равно незачем. У меня больше ничего нет.
–	КАК ЖЕ ТВОЯ ЛЮБОВЬ? 
–	Любовь… Из-за неё я погубил свою жизнь. Будь она проклята, эта любовь. 
–	ТЫ ОКОНЧАТЕЛЬНО ВСЁ РЕШИЛ? – Эрику стало ясно, что Голос задаёт ему последний вопрос. Боль и отчаяние добавили решимости.
–	Да. Окончательно. – Глухо сказал Эрик. – Раз ты не дал мне стать добропорядочным горожанином, не дал прожить спокойную счастливую жизнь, я стану самым знаменитым капитаном. И буду плавать… – Эрик вдруг понял, что клятву почему-то нужно повторить в третий раз. – …Хоть до скончания Вечности!
–	ДА БУДЕТ ТАК! – Казалось, Голос качнул и небо, и море. – ПЛЫВИ!
Ещё раз ударил Пасхальный колокол, и в следующую секунду толпа на пристани издала единый истошный вопль.
На глазах у собравшихся белый корпус «Голландца» мгновенно стал угольно-чёрным. Белоснежные паруса, вдруг развернувшиеся на реях, налились огненным цветом и вздулись ровно вперёд, хотя ветер дул в другую сторону. С диким звуком лопнули якорные цепи и гружёный пинас, сидевший в воде почти по ватерлинию, поднялся настолько, что в промежутках между волнами можно было видеть днище и основание киля. 
Матросы на палубе застыли, словно поражённые громом, а фигуру капитана окутало бледное гнилостное сияние, чётко вырисовывающееся в рассветных лучах.
Медленно, легко и невесомо «Голландец» развернулся в море и, почти не касаясь днищем волн, заскользил прочь. Вслед ему звенел Пасхальный колокол. 
Собравшихся на берегу охватило безмолвие ужаса, словно затишье перед бурей. Сотни пар глаз, не отрываясь, смотрели на чёрную корму, на застывших, словно статуи, матросов и на огненные паруса, вздувшиеся против ветра. Казалось, проскочи искра – и пристань взорвётся, как пороховой трюм.
–	Господи… – тихий голос Иоганны услышали все.
–	Господи, прости нас и помоги нам, – пробормотал священник, и его тоже услышали все.
–	Der Fliegende «Holländer»! – воскликнул резкий мужской голос на немецком и тут же повторил на голландском. – Летучий «Голландец»! Летучий «Голландец»!
Эти слова и оказались искрой в пороховом трюме.
Крича и воя, горожане бросились прочь, толкаясь, спотыкаясь, падая и топча друг друга. Через минуту на пристани были только два десятка стонущих тел на земле и трое, кто остались и устояли на ногах только потому, что находились прямо возле ограждения – священник отец Питер, Вим Баккер и Иоганна, вцепившаяся в перила побелевшими от усилия руками и широко раскрытыми глазами смотрящая вслед огненно-красным парусам.
–	Эрик! – кричала Иоганна, и ветер рвал это имя, отшвыривая обратно. – Эрик!
–	Иоганна, что ты делаешь! Идём, пожалуйста, – бормотал Вим, неловко пытаясь отцепить пальцы жены от ограждения.
–	Я ненавижу тебя! – повернув бледное и перекошенное лицо к мужу, закричала Иоганна, схватившись за живот. – Я тебя ненавижу! Оставь меня в покое! Уйди от меня навсегда!
–	Иоганна… Как ты можешь…
–	Это ты виноват! Ты же знаешь, что я тебя никогда не любила, зачем ты с твоим отцом постоянно лезли к нам с вашими чёртовыми предложениями?! Ты ведь всегда знал, что я любила Эрика!!
–	Иоганна, что ты говоришь… Все ведь думали, что Эрик умер, и ты мне сама это сказала…
–	А ты и рад воспользоваться! Ты… Ты… Стервятник! Посмотри, что ты наделал!! – обезумев, Иоганна схватила руку Вима и ткнула ею в сторону уходящего к горизонту огненно-чёрного корабля. – Видишь? Что теперь с ним будет? Что будет со мной?!
–	Иоганна… Давай уйдём… – Иоганна зарыдала и Вим окончательно поник и растерялся.
Священник, на секунду повернувшийся к Баккерам, снова перевёл взгляд на исчезающий вдали призрачный корабль. Отец Питер понимал, что больше никогда не увидит своего племянника. Он на секунду зажмурился, потом поднял глаза к небу.
–	Господи, прости его… – сказал священник.
Ответом были шум ветра и плеск волн.
–	Господи, пожалуйста, прости его, – повторил священник. 
Ничего не изменилось, только огненные паруса, чётко видимые на тёмно-сером небе, охватило тусклое белёсое свечение, словно жуткая пародия на огонь Святого Эльма.
Священник вздохнул, и его вдруг наполнила странная решимость. 
–	Господи, – твёрдо сказал он, глядя в низкие тучи. – Я знаю, ты меня слышишь. Прости, если тебе покажется, что я дерзок, но я имею право раз в жизни попросить тебя о том, что мы, люди, называем чудом. Ты явил чудо только для того, чтобы покарать за глупые слова сироту, которого ты же лишил единственной надежды. Так неужели я, отдавший служению тебе всю свою жизнь, не достоин хотя бы ответа? 
–	ОН САМ СЕБЯ ЛИШИЛ НАДЕЖДЫ, – ответил Голос.
Священник, качнувшись от потрясения, сжал чётки так, что хрустнули пальцы, но продолжал смотреть вверх.
–	Тогда за что ты погубил его жизнь? – спросил он.
–	ОН САМ ПОГУБИЛ СВОЮ ЖИЗНЬ.
–	Прости меня, Господи, но я не понимаю тебя. Ты ведь всем нам явил знаки, что Эрик умер в день летнего равноденствия. Всё, что произошло потом, было только следствием этого. Зачем ты обманул нас в тот день?
–	ОН ТОГДА НА САМОМ ДЕЛЕ ПОГУБИЛ СЕБЯ.
–	Прости меня ещё раз, но я не понимаю тебя.
–	ОН УБИЛ КАПИТАНА.
Священник в один момент внутренним взором, день за днём, шаг за шагом увидел последние полтора года из жизни племянника.
–	О Боже… – прошептал он, но, вздохнув поглубже, снова заговорил громко, глядя вверх. – Прости его, ибо не ведал он, что творил!
–	ВЕДАЛ.
–	Но ведь это ведьма сбила его с пути! Она тоже виновата!
–	ОН САМ ПРИНЯЛ РЕШЕНИЕ.
Священник понимал, что он должен найти оправдание Эрику раньше, чем Голос замолчит.
–	И всё же прости его, Господи! – воскликнул он. – Я хорошо знал капитана Ван дер Деккена. Он бы простил Эрика!
–	ОН ПРОСТИЛ.
–	Тогда за что же ты его так наказал?!
–	ЕГО НИКТО НЕ НАКАЗЫВАЛ. ОН САМ ВЫБРАЛ СВОЙ ПУТЬ.
–	Дай ему шанс спастись! Дай ему хотя бы один шанс… – на священника вдруг снизошло вдохновение, словно кто-то вложил ему в голову нужные слова. – …Дай ему хотя бы один шанс раз в семь лет!
–	ХОРОШО. РАЗ В СЕМЬ ЛЕТ У НЕГО БУДЕТ ВОЗМОЖНОСТЬ ПОПРОСИТЬ ПРОЩЕНИЯ У ТОГО, КОГО ОН УБИЛ.
После этой фразы священник понял, что разговор закончен.
–	Спасибо, Господи, – сказал священник. – И ещё, пожалуйста, – глядя по-прежнему в небо, он кивнул головой в сторону рыдающей Иоганны и топчущегося возле неё Вима. – Пожалей и их. Раз уж так всё вышло, пусть хотя бы они будут счастливы. 
На глаза священнику навернулись слёзы. Он вытер их рукавом и снова посмотрел вверх
–	Спасибо тебе ещё раз. Каюсь, много раз я сомневался – так ли я живу, как должен был? Сегодня я понял всё.
Иоганна вдруг замолчала и, ссутулившись, закрыла руками лицо. Вим подхватил её под локоть, другой рукой обнял за плечо и медленно, осторожно обходя лежащих на земле, повёл прочь от пристани и от едва видного на горизонте «Летучего Голландца».

ЧАСТЬ II
–	Здравствуй, Великий Капитан! Как тебе плавается?
–	Здравствуй, Старая Нечисть. Как всегда.
–	Хорошо. Где ты сейчас?
Капитан Ван Страатен поднялся с растрескавшегося и облезшего кресла, и его взгляд вскользь упал на сильно изрезанную поверхность стола. Прошедшие годы Эрик помнил урывками, поэтому то, что он не помнит, что случилось со столом, его не удивило. Чтобы не ломать лишний раз голову, Эрик расстелил на столе полуистлевшую карту и вышел на палубу. 
На море был довольно сильный шторм, но «Голландец» скользил, едва касаясь самых верхушек волн. Призрачному кораблю не были страшны ни океан, ни ветер – он двигался, словно в невидимой скорлупе, окружающей его и отгораживающей от всего вокруг. Эрик прикрыл глаза и осмотрел окружающий мир.
–	Мыс Доброй Надёжды, – негромко сказал Эрик.
Матросы отрешённо делали свою работу – ставили паруса, драили палубу и чинили такелаж. Казалось, члены экипажа ничуть не изменились с того дня, когда их настигло проклятие, как будто и не прошли многие и многие десятилетия. Но Эрик полагал, что для случайного свидетеля они выглядят иначе – когда он мимолётом смотрел в зеркало, то в первый миг видел в нём жуткую иссохшую фигуру с горящими чёрным светом глазами и длинными пучками седых волос. Бездонный ужас в глазах редких наблюдателей со встречных кораблей подтверждал догадку Эрика.
Эрик перестал вести счёт времени много десятилетий назад. Он даже не мог сказать, какое сейчас столетие. Впрочем, за прошедшее время вполне могло смениться летоисчисление.
Палуба «Голландца» выглядело обыденно, и Эрик до сих пор не мог понять, как под этой палубой могут скрываться бесконечные и бездонные трюмы. Много лет он посвятил тому, что пытался пройти трюмы от носа до кормы или хотя бы от борта до борта, но до сих это ему пор не удавалось. Он мог идти прямо и прямо, но из одного помещения просто переходил в следующее, за которым было видно следующее – и так без конца.
Трюмы по левому борту (так Эрик называл те, к которым нужно было идти от трапа туда, где у «Голландца» должен был быть левый борт) были завалены всевозможным барахлом – золотом, серебром, одеждой, оружием, винами и специями – всем, что ценили и ценят люди. Происхождение некоторых грузов Эрик помнил – «Голландец», окружённый своей невидимой скорлупой, мог опускаться на дно, и матросы собирали грузы с погибших кораблей. Откуда взялись другие предметы, Эрик вспомнить не мог. 
Иногда ему казалось, что у его корабля не одна команда, а несколько, и они никогда не встречают друг друга на палубе, но грузы складывают в одни трюмы.
Эрик заметил, что когда он спускается вниз, он всегда попадает в тот трюм, в который хочет. Когда у него не было особого предпочтения, он оказывался там, где закончил обход в прошлый раз. И  когда ему надоедало бродить внизу, он мог в любое время из любого места подняться прямо на палубу.
Сегодня он продолжил обход помещений, в которые приказал матросам сносить оружие. Странные машины, большие, маленькие, блестящие, тёмные – складывались в бесконечную галерею. Эрик медленно шёл, гладя рукой корпуса и рукоятки и скользя взглядом по табличкам с надписями. 
Некоторые из них были сделаны арабской вязью, которую Эрик видел в книге на столе капитана Ван дер Деккена, другие состояли из русских, греческих или ещё каких-то букв, некоторые вообще представляли собой переплетения рисунков и узоров. Даже знакомые латинские буквы складывались в ничего не говорящие слова: «Soviet Union», «Kriegsmarine», «US Army». Эрик разглядывал приспособления, созданные людьми для убийства себе подобных, и снова удивлялся тому, что движет людьми.
–	Идиоты, – негромко сказал он. 
–	Идиоты, – повторил в голове голос Торы.
–	На что они тратят свою жизнь, – продолжил Эрик, не обращая внимания на голос. – Что они хотят этим доказать?
–	То, что они – лучше других, – мягко сказала Тора. – Человеку мало быть самим собой, ему нужно быть лучше кого-то. Никто не хочет быть хуже, поэтому все выяснения обязательно переходят в скотобойню.
–	Откуда ты это знаешь? – спросил Эрик.
–	Знаю, – ответила Тора. – О людях я знаю всё.
–	Откуда?
–	Долго живу. И не забываю ничего из того, что вижу. В отличие от тебя.
–	О чём ты?
–	О том, что ты не помнишь даже сотую часть того, что успел увидеть. 
–	Что ты хочешь сказать?
–	Ты давно мог бы изменить свою судьбу, но ты постоянно повторяешь одни и те же ошибки.
–	Ты заблуждаешься, – ответил Эрик. – Я сам обрёк себя на скитание по морям до скончания Вечности. И команду втянул в это. Теперь нам остаётся только ждать, пока этот мир умрёт. Менять что-либо поздно.
–	Вот и я о чём, – Эрику казалось, что в словах Торы скользит какое-то веселье.
–	О чём?
–	О том, что даже вечное проклятие можно изменить.
–	Как?
–	Шучу. Не обижайся – я мало с кем могу поговорить. Все, с кем я знакомлюсь, очень быстро стареют и умирают. Конечно, по сравнению с моим возрастом ты – мальчик, но ты живёшь намного больше, чем любой человек.
–	Почему ты не говоришь с командой? Они ведь живут столько, сколько и я.
–	Я бы рада, но они глупы и вряд ли освоят Внутреннюю Речь. 
–	Почему я её освоил?
–	Эрик, я много раз тебе рассказывала об этом.
–	Правда?
–	Правда.
–	Тогда почему я не помню этого?
–	Потому что раз в семь лет за тобой приходит смерть.
–	За мной?!
–	За тобой. Ты каждый раз спасаешься от неё, но испуг каждый раз бывает таким сильным, что ты забываешь и об этой встрече, и о том, что было перед ней.
Эрик почувствовал, что в происходящем есть что-то знакомое.
–	И поэтому ты… – неуверенно начал он.
–	Да, – ответила Тора. – Сегодня – день летнего равноденствия. Я пришла тебе напомнить, как избежать смерти, которая приходит за тобой в этот день раз в семь лет.
–	Почему ты так беспокоишься за меня?
–	Потому, что без тебя мне будет скучно. Не с кем будет поговорить. 
Эрику казалось, что что-то не так, но он никак не мог понять, что.
–	Да? И что будет сегодня?
–	Сегодня вечером ты пристанешь к Берегу Красного Песка. 
–	Я пристану к берегу??!
–	Да, Эрик. Ты пристанешь к берегу, как и каждые семь лет.
–	Когда??!
–	Вечером. Затем ты сойдёшь на берег, подчиняясь чужой воле, словно кукла, которой управляет кукловод. Там тебя будет ждать кто-то из твоего прошлого – он появится из ниоткуда, будет стоять перед тобой семь ударов сердца, и исчезнет. Именно в эти семь ударов тебя может забрать смерть.
–	Как?
–	Если ты попросишь прощения – ты погибнешь.
–	Почему?
–	Потому, что в этом случае ты предашь себя самого.
–	Я не понимаю.
–	Ты стал таким, какой ты есть, только благодаря себе самому. Ты – самый знаменитый капитан за всю историю, Великий Капитан. И если ты попросишь прощения, тем самым ты признаешь, что что-то сделал неправильно. То есть ты предашь себя, откажешься от себя. Тогда смерь настигнет тебя. Ты хочешь умереть?
–	Нет, – моментально ответил Эрик.
–	Всё в твоих руках.
–	Что мне делать?
–	Ничего. Ни у кого не проси прощения – кого бы ты ни увидел на Берегу Красного Песка.
–	И всё?
–	Это не так просто. В это время тебе может казаться, что с тобой пытаются заговорить люди, перед которыми ты очень виноват.
–	Кто?
–	Не знаю. Это не важно. Помни, все эти люди – просто лики смерти, которая будет пытаться забрать тебя.
–	Так что же мне делать?
–	Молчать. Или, если тебе кажется, что у тебя не хватит сил сдержаться – после того, как увидишь человека из прошлого, зажмурься и отсчитай семь ударов сердца. После этого можешь открывать глаза – смерть уже уйдёт. На следующие семь лет. Ты понял?
–	Да.
–	Хорошо. Если ты сдашься, мне будет тебя не хватать.
Через несколько секунд Эрику в голову вдруг пришёл неожиданный вопрос.
–	Ты каждый раз мне это рассказываешь?
–	Каждый раз.
–	И я всегда всё забываю?
–	Всегда! – в голосе Торы скользило веселье. 
–	Я… боюсь. Мне не нравится моя жизнь, но я не хочу умирать.
–	Не бойся. Ты уже столько раз справлялся с этой опасностью, что и в этот раз у тебя получится.
–	Ты так думаешь?
–	Я это знаю.
–	А ты сказала мне правду?
–	Да. Я почти всегда говорю правду.
Эрик почувствовал нарастающее беспокойство.
–	Мне страшно.
–	Это пройдёт. Мне сейчас нужно уйти.
–	Ты уходишь?
–	Да. Но ближе к вечеру мы ещё поговорим.
Голос Торы затих. Эрик пришёл в себя и увидел, что он стоит, сжимая в руках маленький уродливый мушкет, из которого торчат длинные и короткие ручки. Эрик бросил мушкет в кучу таких же и начал подниматься по трапу на палубу. Вдруг он остановился, повернулся, спустился вниз и пошёл в сторону правого борта.

***

Трюмы по правому борту были заполнены невероятно, невозможно большим количеством людей. Бесконечные ряды сидящих, лежащих на полу или стоящих, облокотившись на переборки, заполняли невообразимо огромные пространства. Люди всех возрастов, всех цветов кожи и в самых различных одеждах – или голые. Короли и слуги, воины и воры, шуты и проститутки, инквизиторы и ведьмы – все были здесь, в бездонных трюмах корабля-призрака.
Раньше Эрик часто спрашивал тех, на кого падал случайный взгляд, за что они сюда попали. Ответы казались разными, но потом стало ясно, что все здесь совершили в разных формах один и тот же грех – все они предали либо тех, кого любили,  либо саму любовь. И все, кто оказались на «Голландце», будут находиться здесь до конца времён, и не будет им ни смерти, ни прощения.
Сегодня Эрик обратил внимание на сидящую в углу пожилую женщину с упрямым и тоскливым выражением на лице. Судя по одежде, она была из какого-то славянского народа.
–	Как тебя зовут? – спросил Эрик.
Женщина не обратила на него внимания, и Эрик понял, что ей даже не приходит в голову, что здесь кто-то может с ней заговорить.
–	Как тебя зовут? – повторил он громче. 
Женщина подняла на него тусклые, дрожащие от слёз глаза.
–	Это ты, Ужас…
–	Да, это я, – Эрика давно не удивляло то, как называют его собеседники. –  Как тебя зовут? – в третий раз повторил он.
–	Ульяна.
–	Откуда ты?
–	Русская я.
–	За что ты сюда попала?
–	Дочку не пустила, – сказала Ульяна и заплакала. 
Эрик удивился. И он, и команда, и все, кого он встречал в трюмах, давно пережили свои эмоции, сомнения, страхи. Осталось только существование, как наказание, и надежда на то, что рано или поздно это всё закончится. Эрик давно уже не ожидал встретить кого-то, кто так живо вспоминает о своих преступлениях.
–	Дочку не пустила? – переспросил он.
–	Та да, – сквозь слёзы выкрикнула Ульяна. – Не пустила. Когда она уйти хотела.
–	От кого?
–	От свекрухи.
–	Почему она хотела уйти?
–	Бо та ведьма была. Дочку сосватал её младший сын, любимый, а ведьме невестка не понравилась. Вот она и начала дочку убивать. Убивала-убивала – совсем дочке худо стало. Пришла она к нам и говорит: «Мама, папа, заберите меня назад, совсем меня эта ведьма убивает, больше не выдержу». 
Эрик слышал множество различных историй, но такая попалась ему впервые.
–	Муж хотел её оставить, а я не позволила, хоть и понимала, что свекруха ведьма, – продолжала взахлёб Ульяна. – Сказала, чтобы дочка возвращалась, что её дом теперь там. Она и ушла.
На Ульяну накатил приступ рыданий. Эрик ждал, пока он пройдёт, и с лёгким удивлением рассматривал женщину, отправившую своего ребёнка на смерть таким необычным способом.
–	Она и ушла, – повторила Ульяна. – И совсем захворала. Тогда муж запряг телегу, поехал и привёз дочку – она и не ходила уже. И доктора звали, и знахаря – никто не помог. Знахарь воск вылил и говорит: «Это свекруха сделала. А меня вы поздно позвали». Так и померла дочка.
История показалась Эрику нелогичной.
–	Почему ты не пустила её назад? – спросил он. 
Ульяна снова подняла на него свои водянистые глаза и воздела над головой руки.
–	Бо боялась, что соседи скажут! Как такое можно – чтобы из хорошей семьи дочка от мужа до матери назад убежала! Что же это за семья? Что же это за мать?
Эрик прикрыл глаза, рассматривая рассказанные события.
–	Ты не пустила дочь домой потому, что боялась того, что скажут соседи?
–	Та да! – снова разрыдалась Ульяна.
–	И ты меня ещё называешь Ужасом… – сказал Эрик. – Но ничего. Не плачь. Здесь много таких, как ты. Многие предают своих детей.
–	Но то же их дети, а дочка-то моя! – вскрикнула Ульяна.
–	Поздно ты это поняла, – ответил Эрик. – Не плачь. Всё заканчивается, даже наше наказание закончится. Правда, не раньше, чем закончится этот мир.
–	Можно и раньше, – тихо сказала Ульяна.
–	Что?
–	Господь нас и раньше простить сможет, только это сейчас от тебя зависит.
Вдруг случилось невиданное ранее – безвольно и безучастно стоящие, сидящие и лежащие люди, долгие годы не реагировавшие ни на что, одновременно подались в стороны, оставив Эрика и женщину в пустоте.
–	Я не понимаю тебя, – сказал Эрик.
–	Ты можешь спасти нас. И себя.
–	Я? Как?
–	Умри за нас. 
–	О чём ты говоришь?
–	Ты создал это Чистилище, ты в нём и главный. Если исчезнешь ты – исчезнет и это место, и мы все уйдём туда, куда нам положено.
–	Ты сошла с ума? – спросил Эрик.
–	Та не, – настаивала Ульяна. – Всё так, как я сказала, истинная правда.
–	Я в первый раз это слышу, – сказал Эрик.
–	Это знают все, кроме тебя, – сказала Ульяна, отвернувшись.
–	Но мне никто никогда об этом не говорил!
–	Они все боятся тебя. Боятся, что ты их ещё сильнее накажешь. 
Судя по тому, как ещё дальше отшатнулись стоящие вокруг, Ульяна говорила правду.
–	А ты не боишься? – удивился Эрик.
–	Я ничего не боюсь. Хуже, чем я сделала, всё равно нет. 
–	И ты хочешь умереть? Как бы ни была плоха твоя жизнь, ты хочешь исчезнуть, исчезнуть навсегда? – не понимал Эрик.
–	Я дочку хочу увидеть, – сказала Ульяна и снова заплакала. – Обнять её и попросить прощения. Только нет её. И не будет больше. Я бы и совсем померла, если бы могла, но не могу.
Эрик молчал.
–	Не могу я, – повторила Ульяна. – Только ты можешь помереть за себя и за нас.
Эрик окончательно понял, что Ульяна говорит правду.
–	Помри, пожалуйста! – продолжала она.
–	Нет, – ответил Эрик.
–	Но ведь Христос помер за нас! – Ульяна, опираясь руками на переборку, поднялась на ноги и рухнула перед Эриком на колени. – Богом прошу тебя, отпусти нас! Уйди и дай уйти нам! Ради Христа, пускай это закончится!
–	Я не Христос, – ответил Эрик, отвернулся и поднялся на палубу.

***

Шторм уже утих, и вокруг «Голландца» лежало спокойное грязно-серое море. Тучи над головой как будто немного поднимались, а к горизонту опускались до самой воды. Эрику казалось, что он находится в огромной церкви, в которой нет ни Бога, ни священника – только он, экипаж и остановившееся время. 
Впереди по курсу проступила тонкая нитка земли.
Много десятилетий Эрика радовала мысль о том, что он не только избежал смерти, но и стал самым известным капитаном. Сейчас о своей славе Эрик думал равнодушно, но страх смерти, вылезший из тайников души, заставлял радоваться долгой жизни. Радость эта казалась Эрику искусственной, но других эмоций не было всё равно.
–	Я здесь, – прозвучал в голове голос Торы.
–	Зачем? – спросил Эрик, рассматривая землю.
–	Я беспокоюсь о тебе.
–	Почему?
–	Мне кажется, что тебя что-то гнетёт.
–	Меня всегда что-то гнетёт. С того самого дня.
–	Но сегодня больше, чем обычно.
–	Да, больше.
–	Что именно?
–	Мой страх. Он – последнее, что мне мешает.
–	Ты должен благодарить его, – мягко сказала Тора. – Именно он сделал тебя таким, как ты есть.
–	Ты снова про Великого Капитана?
–	Не только. За это время ты многому научился. Ты освоил Внутреннюю Речь и открыл Внутреннее Око, подчинил себе мысли и эмоции. Очень немногие сделали тоже самое.
–	И что это мне дало?
–	Знания и время жизни. Наша жизнь – просто переживание ощущений. Ты получил их гораздо больше, чем почти все люди, которые живут сейчас и жили до тебя.
–	Но я несчастлив.
–	Помнишь, как говорили ваши священники: «Умножая знания – умножаешь горести»? Тот, кто знает многое, редко бывает счастлив.
–	Тогда зачем все эти знания?
–	Чтобы отвлечь себя от страха, – Эрику показалось, что Тора улыбнулась.
–	Получается, что страх и знания – замкнутый круг?
–	В каком-то смысле – да. Для тебя, по крайней мере.
–	А для тебя?
–	Для меня – нет.
–	Почему? Ты не боишься?
–	Боюсь.
–	Чего ты можешь бояться?
–	Того же, чего и ты. Смерти.
–	И чем ты себя отвлекаешь? Знаниями?
–	Нет. Разве ты ещё не понял?
–	Понял. Ты приносишь людям несчастья, и так отвлекаешь себя от мыслей от смерти.
–	Можно сказать и так, – Эрику снова показалось, что Тора улыбнулась. – Но неужели ты до сих пор думаешь, что я принесла тебе несчастье?
–	А что же ещё? Если бы я не послушал тебя и не отравил капитана Ван дер Деккена, кто знает – может быть, купец Дейкстра выдал бы за меня Иоганну, я бы расстался с морем и прожил бы счастливую жизнь. Пусть даже и серую.
–	Разве в этом счастье, Великий Капитан? – Эрик совершенно ясно чувствовал, что Тора смеётся.
–	В чём же?
–	Подумай сам – ведь Иоганны, из-за которой ты столько переживаешь, нет и не было никогда.
–	Как не было?!
–	Вот так. Капитан рассказывал тебе, что нет ни прошлого, ни будущего, есть только настоящее. И если Иоганны нет в настоящем – её нет нигде. То есть – и не было.
–	Ты лжёшь!
–	Не совсем. Я пытаюсь предложить тебе мысль, которая бы тебя утешила.
–	Не утешает.
–	Вижу, и это меня удивляет. Подумай  сам ещё раз – ни Вима, ни Иоганны давно уже нет. Они сгнили, как сгнили их дети, дети их детей и их дети. Всё, что от них осталось – расплывшиеся записи в церковных книгах – и то, если сохранились книги. А ты – есть. И, если не сглупишь сегодня вечером, будешь ещё очень долго.
Эрик вдруг понял, что его беспокоило последние минуты, и решился задать вопрос.
–	Скажи мне вот что. Я живу так долго потому, что сам навлёк на себя проклятие Небес. Команда на корабле живёт потому, что они вызвались быть со мной до самого конца. Те, кто в трюме, живут потому, что здесь их ад. Но почему жива ты? Почему ты до сих пор не умерла?
Некоторое время ответа не было, и Эрик решил, что Тора прервала разговор, но она вдруг заговорила.
–	Это длинная история. 
–	Расскажи. У нас с тобой достаточно времени.
–	Ты многое не поймешь. Но если коротко – я когда-то подумала, что не хочу умирать, и что нужно найти средство, чтобы жить дольше, чем положено.
–	И тебе это удалось?
–	Как видишь.
–	Но как?
–	Неважно. Запомни главное – чтобы всегда оставалась воля к жизни, должно быть что-то, ради чего ты живёшь. 
–	И ради чего ты живешь?
–	Мало ли. Например – раз в семь лет я спасаю тебя от смерти.
Эрик вдруг почувствовал злость.
–	Ты лжёшь!
–	Нет. Я просто не договариваю правду.
–	Скажи!
–	Зачем?
–	Скажи, или я не буду с тобой общаться!
–	И кто же тебя предупредит через семь лет?
–	Говори, или я сейчас напишу, чтобы не забыть, где-нибудь на видном месте, что ты – ведьма, и что с тобой никогда, слышишь – никогда! – нельзя разговаривать. Поняла? Говори!
–	Хорошо. Я скажу.
–	Только говори правду!
–	Хорошо, говорю правду. Твоя боль – еда для меня. 
–	Моя боль?
–	Не только твоя. Любая боль, которую я причиняю людям.
–	Еда? Для тебя?
–	Точнее, для того, кто живёт во мне.
–	Кто в тебе живёт?
–	Разве ты ещё не догадался? 
–	Догадался. Давно уже.
–	Вот-вот. Пока ты чувствуешь боль – ты нужен мне, а я нужна ему, я забочусь о тебе, а он – обо мне. Понял?
–	Понял! Я всё понял! Больше ты меня не обманешь!
–	Я тебя и не обманывала. 
–	Теперь я знаю правду! – закричал Эрик.
–	И что? Что тебе это даст? Что ты сделаешь?
–	Сейчас напишу прямо на своём столе, что ты – ведьма, и что тебе нельзя верить! Я больше не буду кормить тебя своей болью. И больше никогда не заговорю с тобой.
–	Не говори. И кто предупредит тебя через семь лет?
Эрик вдруг понял, что возразить нечего.
–	Вот именно! – Эрик снова почувствовал улыбку Торы. – Можешь перестать испытывать боль. Только тогда ты исчезнешь, потому что всё твоё существование состоит из этой боли. Ты хочешь исчезнуть?
–	Нет… – тихо сказал Эрик.
–	Я тоже так думаю. 
Эрик понял, что проиграл.
–	Сейчас я уйду, больше сегодня мы не сможем поговорить, – продолжила Тора. – И помни, что я тебе рассказала о Береге Красного Песка. Тебе достаточно просто не открывать глаза семь ударов сердца. Помнишь?
–	Помню…
–	Хорошо. Я знаю, ты справишься. Кстати, ты уже понял, почему твой стол так изрезан и исцарапан?
–	Нет…
–	Это ты затирал надписи, которые делал после прошлых разговоров со мной. Как видишь, ничего не изменилось
–	Изменилось. В этот раз я ничего не буду писать. 
–	Значит, напишешь в следующий. Всё, я ушла. До встречи через семь лет, Великий Капитан!
Эрик почувствовал, что остался один.

***

Оглянувшись, Эрик увидел, что берег стал значительно ближе. Ветра не было, и казалось, что «Голландец» скользит над мутным зеркалом к потрескавшейся грязной раме. 
Полоса скал была  однотонной, как крепостная стена с неровными зубцами, и только в одном месте виднелся просвет – там, в небольшом пологом месте между обрывами, можно было различить странный красный берег, и именно туда был нацелен угольно-чёрный нос корабля.
–	Берег Красного Песка, – раздался за спиной голос, и Эрик от неожиданности вздрогнул. Обернувшись, он увидел Краая, смотрящего через его плечо. 
Эрик растерялся. Насколько он помнил, они с Крааем не разговаривали уже очень много лет – было не о чем. Впрочем, вполне могло быть, что Краай разговаривает сам с собой, и даже не обращает внимания на стоящего перед ним капитана также, как капитан не обращает внимания на экипаж.
–	Что? – переспросил Эрик.
–	Берег Красного Песка, – повторил Краай, и Эрик понял, что Краай обращается к нему. – Мы снова здесь.
–	Да, – сказал Эрик.
–	Снова можно будет сойти на берег, по земле походить, – Краай говорил, как и все на «Голландце», спокойно, почти механически, но сейчас в его словах пробивались какие-то оттаивающие эмоции. – Затем всё по новой. Жаль…
–	Чего «жаль»?
–	Всего. Жаль, что мы здесь так ненадолго. Жаль, что бываем здесь так редко. Да и вообще – жаль, что всё так получилось. А главное… – Краай сделал паузу.
–	Продолжай, – сказал Эрик, понимая, что сейчас будет сказано.
–	Жаль, что мы во всё это ввязались, – твёрдо сказал Краай. – Жаль, что тогда согласились быть с тобой. Если бы мы знали, что тебя прокляли Небеса – разве мы бы остались?
–	Ушли бы, – сказал Эрик.
–	Ушли бы, – кивнул Краай. – Все ушли бы.
–	Я не виноват в том, что вы остались, – пожал плечами Эрик. – Я выбрал свою судьбу, а вы – свою.
–	Да, – кивнул Краай. – Только теперь она у нас у всех одна.
–	Тебе плохо?
–	Да, – сказал Краай. – Плохо. Нет радости в бессмертии – кто бы мог подумать! Ведь давно уже нет никого, кого я знал, да и мир, наверное, совсем другой. И оказалось, что я живу хоть и долгую, но совершенно обычную и тоскливую жизнь. Только мой мир стал намного меньше, и всё, что у меня есть – «Голландец», ты, экипаж и эти. – Краай мотнул головой в сторону трюма. – Как же этого мало, и как же мне это всё надоело!
–	Ты бы тоже хотел умереть? – удивился Эрик.
–	Наверное, да, – подумав, ответил Краай. – Я думал, что мир – это мир (Краай обвёл руками море, небо и берег), а оказалось, что мир – это люди, а всё остальное – декорации, как в театре. Что мне дали эти столетия, кроме самих себя?
–	Знания. Переживание. Ощущение существования, – ответил Эрик.
–	Да, – тихо сказал Краай. – И пустую бессмысленную секунду, которая длится десять тысяч раз по десять тысяч раз.
После этих слов Краай отвернулся и пошёл к трапу. Послышался лёгкий шелест, и Эрик понял, что невидимая скорлупа «Голландца» коснулась Берега Красного Песка. Эрик взглянул на кроваво-красный песок, мельком увидел, как бросилась на берег команда, и отправился в свою каюту переодеться в парадный наряд.

***

Эрик стоял, увязнув ботфортами в красном песке, в самом конце этой странной расщелины – там, где разрыв между скалами сужался до размеров широкой двери. В сером тумане, который соединял скалы, не было видно ничего. Эрик хотел шагнуть вперёд, но его душил страх. Не зная, что делать, Эрик взялся за эфес шпаги, прочертил ножнами на песке волнистую линию, затем почему-то обернулся назад.
Прямо за ним над берегом возвышался «Голландец». 
Угольно-чёрный корпус с далеко выдающимся носом разрезал пространство на две части. Огненные паруса, вздувшиеся, словно при сильном ветре, бросались в глаза и затемняли собой небо. Корабль выглядел грозно и величественно. Вот только…
Эрику показалось, что в глаз попала капля воды, размывающая часть видимого, и он моргнул. Вода не исчезла, Эрик сделал шаг к кораблю и понял, что он на самом деле видит на борту небольшой изъян, словно чёрный цвет был запачкан какими-то бледными пятнами. Эрик подошёл ещё ближе и увидел, что на борту проступают следы букв, которые он скорее вспомнил, чем разобрал.
“Hollander”. 
Время не коснулось корабля, но практически стёрло его имя. Вид выцветшего названия наполнил Эрика ужасом – он вдруг понял, что он, как и его корабль, давно стал безымянным призраком, вырванным из жизни и смерти. Тора говорила ему при первой встрече, что если он не убьёт капитана, «Голландец» станет его могилой. Жуткая шутка судьбы оказалась в том, что, хотя Эрик и убил капитана, корабль всё равно стал его могилой, но не на десять-двадцать лет, а на долгие столетия.
–	И что мне это дало? – сам у себя спросил Эрик и отвернулся от корабля.
–	Боль. Страх. Одиночество, – раздался из-за спины голос Краая. 
–	Бессмертие и долгую жизнь, – возразил Эрик. – Мы обманули смерть.
–	Нет, – возразил Краай. – С того дня у нас жизни не было. Оказывается, жизнь и смерть – две части одного целого. Мы убежали от смерти, но при этом мы убежали и от жизни. Мы обманули не смерть – мы обманули самих себя. 
–	Себя… – как эхо, повторил Эрик.
–	Да, себя. – За спиной послышался скрип песка, и Эрик понял, что Краай уходит.
–	Не уходи, поговори со мной, – попросил Эрик.
–	Не могу, – уже издалека ответил Краай. – Солнце уже коснулось горизонта. К тебе сейчас придут.
Вокруг Эрика внезапно сгустилась тишина, и он понял, что снова остался один во всём мире. Вздохнув поглубже, он и побрёл к туманному просвету между скалами, который уже начал дрожать и расплываться. Подойдя к серой пелене вплотную, Эрик на секунду остановился. Он понимал, что ему не удастся ни убежать, ни остаться на месте – невидимая рука толкала его в спину, с каждой секундой сильнее. Эрик кивнул и шагнул в серое марево. 
Он оказался на небольшой поляне, окружённой неожиданно обыденными деревьями. Прямо перед Эриком блестело небольшое чистое озерцо размером с его каюту. Прищурившись от прыгающих бликов, Эрик моргнул и поднял взгляд.
На другой стороне озерца стоял капитан Ван дер Деккен.
–	Здравствуй, Сынок, – сказал капитан, и Эрику показалось, что у него что-то взорвалось в груди. Затем нахлынули холод и тишина, после которых Эрик почувствовал сильный удар сердца.
–	Раз, – сказал кто-то в голове у Эрика.
Эрик хотел закрыть глаза, но почему-то не мог. Напротив – он рассматривал капитана и не мог отвести взгляд. Капитан выглядел совершенно также, как и в тот день, когда Эрик видел его живым в последний раз. Тот же наряд, то же исхудавшее лицо. Изменились только глаза – они стали мягкими, но сильными, и искрились тёплым светом.
–	Два, – сказал голос внутри одновременно со вторым ударом сердца.
Эрик наконец смог отвести глаза от капитана и посмотрел под ноги. В озерце он увидел свое отражение, и отшатнулся – из искристой воды на него смотрела иссохшая мумия с безумными глазами. Зрачки были чёрными, как корпус «Голландца», белки – огненно-красными, как паруса. Капитана Ван дер Деккена окружало лёгкое золотистое свечение, вокруг Эрика дрожало тусклое сероватое марево. Эрик почувствовал омерзение.
–	Три, – прозвучало в голове, а Эрик всё не мог зажмуриться. Впрочем, было поздно – вид собственного отражения и недавние разговоры с Ульяной и Крааем, соединившись, разбудили внутри Эрика кого-то, кто изо всех сил пытался что-то сделать. Эрик хотел закрыть глаза, но внутренний человек рвался к капитану Ван дер Деккену. Эрик пытался не поддаваться, но сил не хватало.
–	Четыре, – услышал Эрик, и ему показалось, что это говорит Тора. Эрик чувствовал, что больше не может сдерживаться.
–	Капитан… – угрюмо сказал он.
–	Да, Сынок? – негромко ответил капитан.
–	Я бы хотел… – Эрик уже понимал, что не сможет замолчать, но всё ещё пытался сопротивляться тому, что должен был сделать.
–	Да?
–	Я бы хотел… Всё изменить. Я бы хотел снова попасть в тот момент, когда сделал свой выбор.
–	Пять.
…И Эрик оказался в хижине Торы в день отплытия. Он стоял перед столом, на котором лежал свёрток с ядом, и рука уже тянулась к свёртку. Понимая, что времени почти нет, продолжая путь руки, начатый к свёртку, Эрик  закруглил траекторию, единым движением достал из-за пояса пистолет, подаренный сегодня утром капитаном, взвёл курок и выстрелил себе в голову.
...И снова оказался на Берегу Красного Песка.
Потрясённый Эрик смотрел на пистолет. Курок был спущен, из ствола шёл сизый дым, но Эрик был жив. Он поднял растерянный взгляд на капитана.
–	Этим ничего не изменишь, Сынок, – сказал капитан.
–	Шесть.
Эрик вдруг в один миг вспомнил всю свою жизнь – детство, смерть матери, нищенство, тяжёлую работу в порту, возвращение дяди, службу на каботажном судне, поступление на «Голландца», день летнего равноденствия, первый день Пасхи в родном городе и долгие столетия скитаний по морям. Затем он вспомнил Иоганну, которой, как сказала ведьма, никогда не было потому, что её нет сейчас.
–	Не страшно, что нет сейчас, – вслух сказал Эрик. – Страшно, что не было.
Эрик и сам не понимал, о ком он говорит – об Иоганне, о своей жизни, о себе самом или обо всём сразу. Но чётко понимал, что он сейчас сделает, невзирая на вой ведьмы в своей голове.
–	Капитан, – твёрдо сказал Эрик, глядя в глаза капитану Ван дер Деккену и морщась от головной боли. – Простите меня, пожалуйста. Это я отравил вас. Простите меня. Простите.
«Вот и всё, – подумал Эрик с нахлынувшим странным безграничным спокойствием. – Конец моим мучениям. Не будет больше ни «Голландца», ни Великого Капитана, ни этой пытки бесконечной жизнью. И всем же легче будет – и Крааю, и Ульяне, и остальным. Прости меня, Господи, и прими мою душу».
–	СЕМЬ! – качнул пространство Голос, которому Эрик когда-то пообещал плавать до скончания Вечности. Эрик отшатнулся и выронил пистолет. Он приготовился исчезнуть, раствориться, растаять, но совершенно растерялся, когда понял, что продолжает стоять на берегу и каким-то образом видит перед собой сразу два мира.
Каждый мир был абсолютно цельным и занимал всё пространство и время, но, тем не менее, миров почему-то было два, и они походили на сросшиеся мыльные пузыри, разделённые перегородкой. Эрик был в мирах и между мирами, глядя из перегородки в обе стороны. 
В одном мире истлевшее тело Эрика с остатками ржавого пистолета в руках лежало возле трухлявого борта прямо под следами надписи, в которой угадывались буквы “Hollander”. Вокруг валялись скелеты в клочьях матросских одежд, сквозь гнилые дырявые борта виднелись трюмы, заполненные песком, тиной, черепками, костями, лохмотьями и ржавыми обломками.
В другом мире Эрик стоял на носу «Голландца», и пинас входил в гавань порта, в котором родился и вырос Эрик. Рейс был удачным. На обратном пути во время своей вахты Эрик заметил корабль, который оказался гружён ценным лесом, но без единого человека на борту. Часть экипажа «Голландца» под командованием Эрика перешла на встреченный корабль, и через две недели находку выгодно продали в порту.
Накануне прибытия в родной город Эрик получил от капитана щедрое вознаграждение, которое намного превзошло все его самые смелые ожидания. В заключение разговора капитан сказал Эрику, что сделал его своим наследником.
–	Спасибо, капитан… – прошептал Эрик.
–	Будь счастлив, Сынок, – сказал капитан и улыбнулся. – У меня когда-то был сын, на которого ты так похож… Спасибо тебе за то, что был в моей жизни. 
–	Утром мы будем в твоём городе, – продолжал капитан. – Я не буду возражать, если ты сойдешь с «Голландца» сразу после рейса, в Роттердаме.  Оттуда ты быстро доберёшься домой.
Эрик поднял глаза, готовясь задать вопрос.
–	Не переживай, – улыбнулся капитан. – Тебя заменит Краай. Я с ним уже поговорил.
Эрик вздохнул, и вдруг невидимый обруч, который, как оказалось, всю предыдущую жизнь сдавливал Эрику грудь, лопнул.
Сейчас, стоя на палубе, Эрик всматривался в людей на пристани и вздрогнул, увидев дядю Питера и семейство Дейкстра. Госпожа Дейкстра внимательно смотрела то на него, то на Иоганну, купец и священник широко улыбались, а Иоганна размахивала руками и подпрыгивала на месте, как маленькая девочка.
–	Эрик! Эрик! – кричала Иоганна, и голос её летёл над волнами, как чайка в лучах солнца. – Штурман Ван Страатен! Эрик, ты где?!
Чувствуя, что сходит с ума, Эрик повернулся к капитану Ван дер Деккену. Капитанов тоже было два. Один, охваченный белым сиянием, стоял на Берегу Красного Песка, другой, одетый в свой «парадный» костюм – на мостике «Голландца», подходящего к пристани. Оба смотрели на Эрика.
–	Простите… – ещё раз прошептал Эрик.
Внезапно мир с Берегом Красного Песка лопнул, словно мыльный пузырь, и остались только море, ветер, пристань, «Голландец» и люди на берегу. Эрик на секунду зажмурился, потряс головой и снова посмотрел на капитана.
–	Иди, Сынок, – мягко сказал капитан Ван дер Деккен. – Иди и будь счастлив. У тебя есть ещё один шанс.

***

… Капитан Ван Страатен, стоявший в мареве между скалами, вдруг исчез в белой вспышке, на миг заполнившей весь мир. Краай от неожиданности сел на песок.
–	Что-то не так, – прошептал он.
Краай давно ничему не удивлялся, но исчезновение капитана подтолкнуло его к мыслям о том, что в происходящем что-то неверно. Что-то, что всегда было перед глазами.
–	Песок, – вдруг, как зачарованный, пробормотал Краай. – Песок. Песок не бывает красным. Значит… 
Краай помолчал.
–	Что-то нужно сделать, – тихо добавил он. – Что-то сделать. Сейчас.
И вдруг посмотрел на свои руки.
…В следующую секунду Вася, всё ещё в полусне рассматривая свои руки, скатился с кровати и больно врезался в прикроватную тумбочку.
–	Всё! – закричал он так, что за стенами недовольно заскрипели соседские кровати. – Конец моим страданиям! Край!! КРААЙ!!!

ГЛАВА 5. ИГРА

–	Здравствуй.
Вася вздрогнул и оглянулся. Дед, неясно как оказавшийся у него за спиной в очереди в сберкассу, выглядел обычным не очень старым пенсионером, который, забытый всеми, от нечего делать ходит по людным местам и влезает во все очереди и склоки. Потёртая дублёнка – писк моды начала девяностых, дурацкая шапка-кепка, клетчатые брюки (Вася видел такие в фильме «Стиляги») и дешёвые лакированные боты, которые иначе, чем «гады», назвать не получалось. Вася почувствовал злость.
–	Скажите, Дед, – начал он, тщательно выдерживая ровный тон, – обязательно ходить в этом наряде ретросексуала? К чему это?
–	Почему нет? – так же ровно ответил Дед.
–	Почему да? – в Васином тоне начало звучать раздражение. – Блин, если вы такой умный, почему вы такой нищий? Со мной-то всё ясно – я лузер, но ведь вы…
–	С чего ты взял, что ты – лузер? – с улыбкой поинтересовался Дед.
–	С того, как я живу, – зло ответил Вася. – У меня ни хрена не получается уже девять лет. Вы знаете, какой у меня был новогодний стол в этот раз? Рис, чай, две шоколадки – молочная и тёмная – и две банки консервов – килька и бычки. Всё. Ах, ну да – бутылка «Байкала» и косяк вместо шампанского.
–	У кого-то и такого не было, – мягко ответил Дед. – У кого-то это меню – на две семьи, на десять человек. А в войну о таком даже не мечтали. На буханку хлеба каганец ставили – вот и торт праздничный получался.
–	Сейчас не война, – отмахнулся Вася.
–	Ты думаешь? – размеренно спросил Дед. – Ты статистикой совсем не интересуешься? Ты знаешь, что народ сейчас вымирает быстрее, чем в Великую Отечественную, и что беспризорников на улицах – больше, чем в Гражданскую?
Вася промолчал.
–	В начале войны нам иногда давали одну банку консервов на несколько человек, и это был пир, – Дед говорил негромко и спокойно, и Вася отметил слово «нам». Он давно понял, что Деду гораздо больше лет, чем на вид или по паспорту. – Солдатам генерала Власова в день выдавали пятьдесят грамм хлебных крошек – и так питались части регулярной армии, ведущие бои. А ты ноешь из-за того, что у тебя на одну трапезу было «всего лишь» две шоколадки и две банки консервов?! Да ты охренел!
Вася в первый раз видел, как Дед сорвался на эмоции.
–	Ни хрена я не охренел, – зло ответил Вася. – Я не собираюсь жить в нищете, когда все вокруг меня живут нормально.
–	Кто все? – спросил Дед.
–	Да все, – снова отмахнулся Вася. – Все мои знакомые. Их жизнь проходит нормально, а моя – как моток колючей проволоки на морозе. Мне это надоело. 
Дед не отвечал.
–	Знаете, Дед? – Вася прикусил губу и на несколько секунд замолчал, размышляя, говорить или не говорить дальше. Решил и заговорил. – Я начинаю думать, что всё происходящее со мной – лохотрон. Думаю, мне просто в какой-то момент привиделось, что я упускаю что-то важное, что могу научиться чему-то, и я повёлся на это. Бросил всё, что я делал, всех, с кем общался – и погнался за какой-то ерундой. Всё, с меня хватит. 
–	Да что ты так на деньгах зациклился? – с раздражением  процедил Дед.
–	Да вот так вот! – отрубил Вася. – Я начал понимать, что неправильно жил всё это время. Да, я многое понял и узнал, но то, что мне интересно, гораздо приятнее делать в комфорте. И будет так – либо не будет никак. 
–	Сильно тебя нагребло, – негромко проговорил Дед. 
–	Я бы на вас посмотрел на моём месте.
–	Я был на твоём месте. Был и в более страшных.
–	А я – не хочу, – спокойно ответил Вася. – Не зарекаюсь, но постараюсь больше никогда не жить так, как жил все эти годы. 
–	Многие христиане сами провоцировали болезни и страдания, чтобы от Закона Кармы дождаться равновесия – и просили Небеса взрастить им душу. – Дед говорил очень серьёзно, но Васю его слова не трогали. – Они знали, что они делали, они знали, что путь боли – более быстрый.
–	Это их дело, – хмыкнул Вася. – Мне этот путь осточертел и я его больше не хочу. Мне давно уже кажется, что боги забыли обо мне.
–	Боги ни о ком не забывают, – жёстко сказал Дед.
–	Значит, я – исключение. Ко мне они не приходили ни разу.
–	Приходили. И будут приходить. Каждый бог приходит к каждому человеку хотя бы раз в жизни. На самом деле – гораздо чаще. И зачастую достаточно просто попросить бога о встрече.
–	Да ладно! Я просил, и никто не пришёл. Видит Бог, как же мне тогда была нужна помощь! Почти как сейчас.
–	Ты о чём?
–	Восемь лет назад я просил, чтобы Небеса дали мне двадцать тысяч долларов на раскрутку. Сильно просил, в церковь ходил, да и вообще молился, – злые Васины слова вылетали, как пули. – Мне приснился сон, в котором мне показали место у моста, где меня будут ждать деньги сегодня утром. Я когда ехал в город – у меня ещё машина была, ехал на машине – специально притормозил возле того места.
–	И что? – Дед явно заинтересовался.
–	И ничего! Там только стояла какая-то тётка с кошёлкой. Поверьте, она на двадцать тысяч долларов ну никак не тянула.
–	И что ты сделал? – медленно спросил Дед.
–	Да ничего. Плюнул на идею допроситься милости у Небес и дальше поехал.
–	Идиот, – медленно протянул Дед, взявшись левой рукой за висок. – Какой ты идиот…
–	Не понял? – растерялся Вася.
–	Да что тут понимать-то? Ты просил – тебе сообщили, где и когда будут ждать, и ждали даже. Чего же ты мимо проехал-то?
–	Мимо кого? Мимо тётки с кошелкой?
–	А ты кого собирался увидеть?! Топ-менеджера «Газпрома» с золочёным кейсом?!
–	Так вы думаете…
–	Я не думаю, я знаю! Ты сам отмахнулся от шанса, который так выстрадал и выпросил!
–	А что нужно было делать…
–	Остановиться, да поздороваться, да предложить подвезти. 
–	С чего бы?
–	Почему нет? Тебе ведь всё равно было ехать в ту сторону, тебе что, хуже стало бы, если бы ты подвёз женщину?
–	Не хуже. Просто я не водитель маршрутки…
–	Тебе что, убыло бы?
–	Да нет…
–	Вот именно! Потому вы так и живёте, что каждый, кто дорвался до машины, едет в ней сам, пока другие стоят на остановках. Потом, когда машины обретают вторые, на остановках мёрзнут первые. Это и называется Закон Кармы. И будете так жить, пока не перестанете относиться друг к другу, как враги, и не начнёте относиться по-человечески. Хотя бы из страха расплаты и боязни прогневать богов!
–	Но она была совсем не похожа на богиню… – упорствовал Вася.
–	«Не похожа»? Как, по-твоему, должна выглядеть богиня? Ты что, думал, что она явится с сиреной и охраной? Так ведь бог – не премьер-министр. Боги зачастую приходят под видом незнакомцев, очень часто – в виде простых, а то и откровенно нищих прохожих. И любого бога достаточно просто попросить о встрече.
–	Да ладно.  «Попросить»… Другому кому расскажите!
–	Просто попросить… – казалось, Дед даже растерялся от злости, звенящей в Васином голосе, но Васю уже несло.
–	«Попросить», говорите? Раз так – давайте посмотрим, сейчас я попробую попросить помощи у какого-нибудь бога, который наконец-то захочет изменить мою убогую жизнь к лучшему… – злобно начал Вася, но закончить фразу не успел – сзади его потянули за рукав. 
Вася резко повернулся. Перед ним стоял старик с неподвижным, словно каменным, лицом. На нём было дурацкое длинное облезлое синее пальто и такая же дурацкая шляпа неясно из чего, чуть ли не из вытертого войлока. На носу у старика немного неровно сидели толстые очки, левая линза которых была полностью залеплена криво обрезанным пластырем. 
Старик опирался на странную для города суковатую палку, за его спиной перетаптывались две крупные худые дворняги, какие часто бегают за нищими. Только окраса эти дворняги были необычного – серого, почти волчьего.
–	Помоги на хлеб, сынок, – негромко сказал старик, и словно заглянул Васе в душу единственным неподвижным глазом, казавшимся огромным и страшным – наверное, из-за толстой линзы.
Ещё недавно Вася послал бы старика подальше, не раздумывая – он, в общем, зачастую подавал нищим, но страшно не любил назойливых, особенно таких, которые бесцеремонно влезают в разговоры потенциальных «спонсоров». Вася открыл было рот, собираясь сказать несколько резких слов… И закрыл.
Бедность, убожество, голод, холод и одиночество, как оказалось, изменили его незаметно для него самого. Вася в какой-то момент поймал себя на том, что начал понимать стариков – одиноких, нищих, живущих от пенсии до пенсии неясно как. 
Ещё несколько лет назад пожилые люди раздражали Васю – он был уверен, что большинство из них – энергетические вампиры, пьющие силы из окружающих. Сейчас он видел, что, хотя вампиры среди стариков есть, их немного. Зачастую старики – это люди, которых вышвырнули за борт общества и которым не хватает хотя бы толики банального человеческого общения и тепла. 
Вася из прошлого злился на пожилых людей, несчастных и назойливых, но пережитое изменило его настолько, что иной оказалась даже его спонтанная реакция. Нынешний Вася уже знал, каково это – когда у тебя почти ничего нет и ты вообще никому не нужен. Сжав челюсти, словно прикусив неприятные слова, он вытащил ободранный тощий кошелёк, достал оттуда купюру в две гривны и протянул её старику.
–	Возьми, отец, – тихо сказал он.
Старик взял деньги и неподвижным глазом снова посмотрел Васе в самую душу.
–	Спасибо, сынок.
–	Вам спасибо, – улыбнулся Вася.
–	Мне? За что? – в голосе старика послышалось лёгкое удивление.
–	Как было сказано в чём-то очень умном, «Спасибо должен говорить дающий», – Васю уже отпустило, он улыбался открыто и искренне. – Так что спасибо вам, что даёте мне возможность улучшить мою Карму.
Старик расхохотался так, что казалось, дома покачнулись, но почему-то никто из окружающей толпы не обратил на троицу – старика, Деда и Васю – никакого внимания.
–	Он изменился, – сказал старик, обращаясь то ли к Васе, то ли к Деду, то ли к кому-то невидимому. – Действительно изменился. Да и скальда, сказавшего так, грех не наградить! Думаю, хватит с него льда и пепла. Да будет в его жизни подлинная весна!
Вася растерянно смотрел на старика. Синее пальто, войлочная шляпа, необработанная палка, дворняги волчьего окраса… Что-то такое он читал, когда, после рассказа Деда об Одноглазом Волке и Каменном Лесе, полез в скандинавскую мифологию. У Васи вдруг перехватило дыхание.
–	Один, отец богов… – пробормотал он раньше, чем понял, что говорит.
–	Везёт же дуракам… – еле слышно отозвался Дед.
Старик поднял перед лицом сложенную купюру.
–	Спасибо, – повторил он, улыбнувшись, и убрал купюру в карман. – У тебя немногое оставалось, поэтому бумажка, которой ты поделился, стоит многих золотых монет. Будет по-твоему! Девочки скоро придут к тебе сыграть. Будь с ними вежливым, как со мной! Не играй роли и не жди – просто будь собой.
–	Девочки? – спросил Вася, но старик не ответил.
Он сделал шаг назад и растаял в толпе, как в тумане. Волки-собаки последовали за ним.
–	Везёт же дуракам! – повторил Дед, и в его голосе Вася явно слышал зависть. – Сам Один! Даже Одноглазый Волк, которого встретили Норны в последний день в Каменном Лесу – и тот не видел Одина! И тут… этот… – Дед, обращаясь к кому-то вверху, движением головы указал на Васю. 
–	Норны? – переспросил Вася.
–	Норны! – ответил Дед. – Владычицы Судьбы вскоре придут к тебе сыграть в Игру.  Сам Один, отец богов, сказал это!
–	В Игру? – не понимал Вася. Но Дед его уже не слышал, он снова говорил с невидимыми собеседниками. 
–	Чем он вам так глянулся? Почему он? Ведь он ещё так дьявольски молод!
Вася вспомнил, что последнюю фразу он слышал в «Трёх мушкетёрах».

***

Это был тяжёлый и тягучий день. В Васиной жизни в последние годы их было много – тягучих тоскливых дней, в которые не происходило почти ничего хорошего. Он не мог организовать какое-то своё дело, он не мог никуда устроиться на работу, с ним, за исключением дежурных фраз, не общался никто из прежних знакомых – жизнь просто обтекала его, как вода обтекает камень. 
По неясно как сложившейся традиции Вася до обеда обошёл все места, которые планировал обойти, получил везде отказ, и после обеда просто шатался по городу.
Жизнь пролетала мимо – в дорогих машинах, в машинах попроще, в маршрутках, в погоне за маршрутками… Люди носились по тысячам орбит, и никому не было дела до бредущего по улицам.
Вася был одинок так, как может быть одинок человек только в сердце миллионного мегаполиса.
–	Где же она, эта чёрная метка? – пробормотал Вася, глядя на своё отражение в витрине.
Из витрины ему в глаза смотрел человек в потрёпанной кожаной куртке, когда-то бывшей очень даже модной, но теперь потерявшей большую часть лоска. Потёртые джинсы, недорогие кроссовки, помятая борсетка… Человек, которому повезло в девяностых, но который оказался лишним в «нулевых». 
Впрочем, хорошо, что дотянул до этого дня.
–	Спасибо, что живой, – пробормотал Вася, глядя в глаза своему отражению.
В последние годы ему казалось, что на нём стоит какая-то чёрная метка, какое-то клеймо, которое видят все, кроме него. Слава Богу, его не считали социально опасным (иначе бы он не пережил милицейские «нулевые»), но и своим его тоже не считали. Васю просто вежливо игнорировали.
«Мама, я лузер, мама, я лузер!» – орал Шнур из приёмника в проезжающей мимо машине. «Если ты – лузер, то кто тогда я?» – от этой мысли Васе стало весело, он улыбнулся своему отражению, подмигнул и побрёл домой. Дома ждали свежескачанный фильм, рис, чифирь, шоколадка, банка кильки и косяк. В общем, неплохой ожидался вечер.
Возле подъезда Вася вдруг притормозил и повернул в расположенный под домом детский сад. Там, в беседке, Вася зависал по дороге домой в те годы, когда пил так, что его называли «Квася». Возвращаясь домой, почти каждый вечер пьяный, как сапожник, Вася брал на остановке пару бутылок пива, забирал из дому собаку и шёл с ней гулять в заброшенный детский сад. Собака носилась по расползающимся клумбам и песочницам, а Вася пил пиво, курил и пьяно разговаривал с низким ночным небом.
С тех пор, как Вася бросил пить и курить и все свои вредные привычки свёл к паре косяков в неделю, он ни разу не заходил в детский сад. А сегодня вдруг потянуло. 
Вася зашёл в «свою» беседку, уселся на изломанную лавочку, и тело само вдруг приняло незабытую, за долгие вечера выработанную позу – левое плечо упёрлось в деревянный брус, не касаясь холодных кирпичей, левая нога легла на бетонный столик, правая – расслаблено вытянулась под ним. 
Казалось, прошедшие годы исчезли и всё стало, как много лет назад. Правда, сознание не было оглушено алкоголем и перед глазами не стояли лица из прошлого. И, главное, не было нужды идти в дом, который Вася ненавидел за то, что он стал его тюрьмой, к жене, которую ненавидел за то, что она крала его жизнь. 
Васе казалось, что он попал в точку равновесия судьбы.
Он вдруг одновременно увидел свою жизнь тогда и сейчас, две картинки сразу. Сейчас Вася жил одиноко, временами голодно, временами холодно и иногда просто страшно. Но он осознавал, что ни за что не хотел бы вернуться в прошлую жизнь, из которой можно было убежать только на час-полтора и только в беседку возле дома.
На руке пикнули электронные часы.
«Боже, спаси меня, или убей, только поскорее, пожалуйста!» – привычно пробормотал Вася свою главную молитву последних лет. Затем натянул на голову капюшон толстого свитера, откинул голову на стену, неожиданно для себя быстро и глубоко расслабился и задремал. В полусне ему привиделось что-то очень интересное, но что – он вынести в явь не смог, так как из дремоты его вырвал женский голос.
–	Молодой человек, разрешите к вам присесть? 
Вася открыл глаза.
Перед ним стояли три женщины. Они были чем-то похожи, и старшая вполне могла быть матерью одной и бабкой другой – высокая, статная, с идущей от неё холодной уверенностью, неясно как сочетающейся с простой, почти бедной одеждой. В руке она держала совершенно неожиданное для города веретено.
Средняя (дочь старшей и мать младшей, подумал Вася) была чуть ниже ростом, тоньше, но пышнее в бёдрах и груди. Это была женщина в самом расцвете, казалось, чистая женская энергия так и хлещет от неё во все стороны. Лет тридцать-тридцать пять, кожа чистая и гладкая, зубы – жемчуг, тяжёлые чёрные волосы. «Самый смак», – подумал Вася автоматически. 
В правой руке женщина держала небольшой клубок белых ниток. Одета она была так же небогато, как и старшая, но ситуацию немного скрашивала недорогая бижутерия.
Вася перевёл взгляд на третью – наверняка дочь и внучку. Это была девчонка лет четырнадцати, худая, ещё угловатая, но уже начинающая входить в свой расцвет. Её привлекательность была наполовину детской и совершенно сглаживала эффект от совсем уж простой одежды и ярко-красных пластмассовых колец в ушах и на запястьях.
В руке младшая держала несколько стальных спиц, и Вася вдруг заметил, что глаза у всех троих точно такого же цвета, как и спицы.
«Клуб вязания, прядения и ткачества «Стальное Око феминизма»», – мелькнула у Васи желчная мысль. Он страшно не любил, когда его будили, особенно, когда благодаря этому он не мог вспомнить сны.
«И на хрена вам ко мне присаживаться?» – хотел было спросить Вася, но промолчал. Всё равно уже разбудили.
–	Присаживайтесь, барышни, – улыбнулся Вася и подчёркнуто гостеприимным жестом указал на поломанные лавочки под стенами беседки. 
Гостьи расселись – старшая напротив Васи, справа – средняя, младшая – между ней и Васей, совсем уж впритирку к Васе. Затем они одновременно подняли стального цвета глаза, как оказалось – совершенно бездонные. Васе вдруг показалось, что ему в лицо глянула Вечность.
–	Урд, Верданди, Скульд!? – наполовину спросил, наполовину воскликнул Вася. – Норны? Норны?! Или крыша едет?
–	Узнал! – подпрыгнула младшая. – Я же говорила, что узнает!
–	Узнал, – кивнула старшая, Урд. – Кто бы мог подумать… Отец прав – он изменился…
Средняя – Верданди – долго посмотрела на Васю, затем – на Скульд, усмехнулась, но не сказала ничего.
Над беседкой нависло молчание. Норны своими бездонными стальными  глазами рассматривали Васю, Вася смотрел на Норн и совершенно не представлял, как именно нужно разговаривать с Владычицами Судьбы. С чего начать разговор? И нужно ли его начинать – может быть, нужно дождаться, пока Норны начнут сами?
Гадать пришлось недолго. Урд поставила на бетонный стол веретено и крутанула его скупым движением пальцев. Веретено словно застыло, и только подрагивающие на боках блики от фонарей давали понять, что оно вращается.
–	Мы сейчас сыграем в Игру, – сказала Урд, переводя взгляд с Васи на веретено и обратно. – Тебе отведены три броска костей, по одному против бросков каждой из нас. Что ты ставишь на кон?
–	Против чего? – поддаваясь внезапному прозрению, спросил Вася.
–	Против своего желания. 
–	Как это?
–	Ты по одному разу сыграешь с каждой из нас. Если твоё желание более угодно Отцу, чем твоя жертва – он дарует тебе победу. Если нет – победим мы. 
–	А если поровну?
–	Так не будет. Даже если с двумя будет поровну, с третьей обязательно будут разные числа. Понял?
–	Да, – ответил Вася и поёжился – ему было хорошо и нехорошо одновременно.
–	Тогда говори, что ты ставишь и чего ты хочешь?
Вася, зажмурившись, несколько секунд подумал, затем открыл глаза и спокойно посмотрел в глаза Норн. Пережитое за последние годы вдруг превратилось в странное спокойствие, почти равнодушие.
–	Я могу загадать любое желание?
–	Любое.
–	Совершенно любое?
–	Да.
–	А если оно будет невыполнимым?
Урд улыбнулась.
–	Это решать Отцу. Для него нет невыполнимого. Он, наверное, не станет отменять Рагнарёк, но всё остальное для него – игра. Об остальном можешь просить.
–	Я хочу, – ровно заговорил Вася, твёрдо глядя в глаза Норнам, – чтобы ко мне здесь и сейчас, раз и навсегда, вернулась вся моя Память.
Верданди рассмеялась.
–	Второй раз слышим, – сказала она. – За много-много лет. Молодец!
Скульд улыбнулась, а Урд немного наклонилась к Васе через стол.
–	Хорошее желание. Что же ты ставить против него? Чем ты готов пожертвовать, если проиграешь? Но не пытайся схитрить – против хорошего желания и ставка должна быть хорошей. Стоящей!
Вася снова прикрыл глаза. Он вдруг словно взлетел вверх, над своей прошлой жизнью, и увидел её одновременно всю, с самого рождения. До момента рождения линию жизни скрывала тёмно-синяя пелена, от настоящего момента разбегалось множество призрачных дорог, одинаково прозрачных и зыбких. 
Что у него было в жизни? Ничего. Что держало его в этом мире, кроме страха смерти? Тоже ничего. Он боялся пустоты, ждущей, казалось, после смерти тела, но многолетнее состояние тупика, в котором он находился, пересилило страх.
–	Я готов, – заговорил Вася, – пожертвовать всем, что у меня есть в этом мире. Я не имею права и не хочу распоряжаться жизнью, судьбой или здоровьем кого бы то ни было. У меня есть только моя жизнь, и я готов ставить её на кон – если хотите. В ней нет почти ничего хорошего, поэтому не уверен, что эта цена достаточна. Но ничего другого у меня всё равно нет.
Скульд улыбнулась широко и радостно – словно обычная девчонка, а не Норна, Владычица Судьбы.
–	Хорошая цена! – воскликнула она. – Мы согласны!
–	Хорошо, – сказала Верданди.
–	Да, – кивнула Урд. – Да есть так!
Она протянула над столом руку, разжала её и на стол со стуком упала вытертая и тёмная от времени игральная кость.
–	Готов? – спросила Урд. – Память поставить против жизни?
–	Готов, – кивнул Вася.
–	Тогда начали.
Урд взяла кость и коротким движением бросила её на стол. Кость прокатилась и почти на самом краю легла шестёркой вверх.
Вася взял кость и посмотрел Урд в глаза.
–	Память, – сказал он и бросил кость.
Шесть.
–	Пока ничья, – негромко сказала Урд, взяла со стола веретено и немного отодвинулась назад.
Верданди взяла со стола кость, коротко взглянула на Васю и молча кинула кость. Шесть.
Вася поднял кость, покатал её на ладони, затем сжал в кулаке.
–	Память, – сказал он и бросил кость. 
Бросок получился резким, кость несколько раз подпрыгнула на столе, но легла шестёркой вверх. Вася шумно выдохнул и перевёл взгляд на Скульд.
–	Неплохо, – улыбнулась она. – Посмотрим…
Она вязала кость, хитро улыбнулась и бросила её лёгким движением. 
Шесть! 
Вася почувствовал, что задыхается. Помотав, как лошадь, головой, он справился с накатившей паникой и посмотрел на Норн. Они сидели неподвижно и смотрели на него спокойными стальными глазами.
Всё было ясно. Урд сказала, что поровну не будет, и Васе, судя по всему, оставалось жизни на один бросок кости. Глупый финал – впрочем, подумал Вася, для такой жизни – в самый раз.
Он взял со стола кубик и повертёл его в руке, рассматривая каждую грань. Тёмный материал – похоже, что кость какого-то зверя, почему-то потемневшая со временем. Может, потому, что столько судеб было определены ею? Глубоко выдолбленные ямки, залитые каким-то тёмным материалом – Вася подумал, что это – кровь, но тут же решил, что эту мысль навеяло страхом. Норны смотрели на него, и, казалось, смотрит кто-то ещё. 
Было чётко ясно, что тянуть смысла нет. Вася сжал кость и поднял лицо к небу.
–	Господи, – вдруг сказал он, – да есть воля Твоя! Принимаю её, какой бы она ни была! Если мое мнение учитывается – верни мне мою Память, если на меня другие планы – да будет так! 
После этих слов Вася поднял руку над столом и разжал пальцы. Кость с неожиданно звонким звуком ударилась о стол, подпрыгнула несколько раз, необычно долго вращаясь в воздухе, и легла семёркой вверх.
Растерянный Вася смотрел на переливающуюся в свете фонарей грань кости. Семь! – два ряда по три точки, и одна точка ровно между рядами. Поморгал и, боясь разочарования, нагнулся над столом. Так и есть – семь. Ничего не понимая, Вася поднял глаза на Норн, но, как оказалось, они были не удивлены.
Старшие Норны пристально смотрели на Скульд, а та отвечала им совершенно человеческим взглядом, который лучился полнейшим непониманием. Урд молчала, а Верданди перевела взгляд на Васю и затем – снова на Скульд.
–	Жульничаете? – спросила она.
–	Нет! – решительно ответила Скульд. – Так получилось!
–	Всего второй раз у нас, и первый – у тебя! – вмешалась Урд. – Ты уверена, что он этого стоит?
–	Я готова попробовать, – кивнула Скульд.
–	Тебе с ним возиться, – ответила Урд, соглашаясь. Верданди усмехнулась и встала. Вслед за ней поднялась Урд и они вышли из-за стола, за которым остались только Вася и самая молодая Норна. Она смотрела прямо на него, и Вася вдруг понял, что её стальные глаза искрятся простым человеческим и в то же время совершенно нечеловеческим теплом.
–	Не подведи, – сказала Скульд. – Отец в тебя верит, и мы в тебя верим!
Она вышла из беседки, за ней – две старшие Норны. Все трое остановились и одновременно развернулись к Васе. Луна возвышалась сзади над головами Норн, окутывая их бледным сиянием. Лиц не было видно, но глаза светились и Васе казалось, что их свет становится всё мягче. 
Он понял, что сегодня, заслуженно или нет, списаны все долги и закончены все кошмары. Карма была либо отработана, либо прощена кем-то, имеющим на это власть – но всё зло осталось позади. 
–	Чем он так понравился Отцу? – словно сама себя спросила Урд.
–	Чем он так понравился ей?! – с нажимом спросила Верданди, и Вася не стал уточнять, о ком идёт речь. 
–	Не подведи! – повторила Скульд и улыбнулась
Норны молчали, их фигуры начинали таять. 
–	Как же Память? – вдруг догадался спросить Вася.
–	Это не к нам, – ответила полупрозрачная Урд. – Это к Тому, Кто над нами. Не переживай – Он всегда даёт, что обещал, хоть и не всегда сразу.
Вася откинулся на холодную стену, и от холода немного пришёл в себя. 
–	Спасибо! – сказал он медленно уже полупрозрачным фигурам. – До свидания!
–	Догадался! – воскликнула Скульд. – Молодец!
–	Догадался, – негромко повторила Урд.
–	Ты был догадлив, – сказала Верданди, – ты был смел и ты был вежлив. Ты видел Норн, ты играл с Норнами, ты выиграл у Норн. Свой выигрыш ты получишь в своё время и не от нас, но и Норны не оставят тебя без даров. Лови, это от Средней Норны!
Верданди бросила Васе белый клубок. Вася поймал его, но в его ладонях оказался старинный, затягивающийся сверху шнуром кошель, сплетённый из белых ниток. Вася молча положил кошель на колени.
–	Это от Старшей Норны, – негромко отозвалась Урд и бросила Васе веретено. 
Вася поймал веретено, и в его руках оказалась деревянная ладья, расширяющаяся к середине – явно вырезанная из веретена.
–	А это – от меня, – сказала Скульд и легко взмахнула рукой. 
Спица молочно блеснула в свете Луны, и когда она упала на стол, не долетев до Васиных рук, то она уже превратилась в маленький меч. Вася взял меч, кошёль и ладью и посмотрел на Норн.
–	Процветай, двигайся, не сдавайся! – сказала Урд и в мгновение исчезла окончательно.
–	Будь собой! – сказала Верданди. – Когда получишь главный Дар – не восгордись и не иссохни душой. Всегда будь собой! Живи с огнём в сердце и умри с мечом в руках!
Она тоже исчезла. Оставалась только Скульд, Вася вдруг улыбнулся ей и она улыбнулась ему в ответ.
–	Увидимся! – сказала она. – Увидимся здесь, и увидимся после! Не против?
–	Нет! – поспешно ответил Вася. 
Скульд рассмеялась и исчезла. Вася моргнул несколько раз и с шумом вдохнул и выдохнул. Он готов был поверить, что только что видел сон, но меч, ладья и кошель по прежнему лежали у него в ладонях.

***

Вася сидел в позе лотоса перед обшарпанной стеной. В наушниках играл диск из «Священной книги оборотня» Пелевина. Мерный отсчёт дыхания, накладывающийся на музыку, вызвал, как всегда, странное плывущее состояние – когда мысли ещё не остановились, но уже не мешают, просто текут себе, как негромкий ручей. И Вася, время от времени отрываясь от этого ручья на мгновения, вдруг осознавал себя кем-то, кто сидит на берегу.
Отрываясь от мыслей, он начинал осознавать какое-то пространство, вроде бы и замкнутое, а вроде бы и имеющее за своей скорлупой бесконечное сияющее продолжение. Причём продолжение не было видно, и вообще не было ясно, с чего казалось, что это продолжение есть – но существование искрящейся вселенной, обещающей неисчислимые и немыслимые приключения, не вызывало никаких сомнений.
–	Как лебедь в яйце, – пробормотал Вася. Почему лебедь, было неясно, но сказалось почему-то именно так.
Он снова вернулся к отсчёту дыхания, и его снова захватило плывущее состояние. Но в этот раз оно казалось каким-то мощным и неотвратимым, поднимающимся со всех сторон одновременно. Вася даже испугаться не успел, как рисунок на обоях начал дрожать и плавиться, дурацкие листики и веточки начали складываться в пляшущие женские фигурки, затем сильно ёкнуло сердце и бетонная коробка, служившая Васе комнатой, словно расплавилась.
Вася чувствовал, что начал воспринимать больше трёх измерений и мог выйти из своей комнаты в любом направлении, как человек может выйти за границы нарисованного на полу квадрата. Только выходить куда-то не имело особого смысла – все мириады дорог, разбегающиеся в мириады сторон, рано или поздно обрезала сияющая скорлупа, замыкающая весь Васин мир. 
Бежать не получится – это было ясно. Спрятаться – некуда и не от кого, да и незачем. Как вдруг понял Вася, он был заключён в эту скорлупу на неисчислимое время по совершенно необъяснимым причинам. Когда он выйдет, куда, как, кем он тогда будет – эти вопросы, ставшие главными, задать было некому, а сам Вася ответы пока не знал.  
Он был один в сияющем коконе, и поток переливающихся мыслей казался игрушкой, которую сердобольная няня сумела подбросить в чулан наказанному ребёнку. Вася давно ощущал, что ему остаётся только ждать, но сегодня он понял, что нет смысла обманывать себя и пытаться забыться, провалившись в поток мыслей, сюжетов и жизней. Его заключение было устроено так, что во время забытия время пребывания в коконе не засчитывалось. 
Он должен был что-то понять – и только после этого он смог бы выйти. Никак иначе.
Эта мысль, ощущаемая подспудно, долгие месяцы доводила его до безумия, но сегодня почему-то не вызвала никаких эмоций. Вася спокойно считал дыхание, наблюдая переливающееся сияние, и видел, как находящаяся где-то далеко внизу квартира растворилась, как маленькое пятнышко в бесконечном свете. 
Происходящее почему-то не вызывало никаких чувств – ни хороших, ни плохих. Было никак, и это, в принципе, не напрягало.
Через какое-то время исчез поток мыслей, затем растворилась сияющая скорлупа и то, что было за нею. Не было ничего – но было что-то, из чего возникало всё и куда оно возвращалось после того, как переставало быть всем.
Исчезло всё, кроме Васи, оставались только бесконечная Пустота и он, тонущий в этой Пустоте. Затем, в какой-то момент, исчез и сам Вася.
И тут в него полыхнуло Нирваной.